Так что доклад я решила посвятить одному только Чан Кайши. И выступить сдержанно. Свела всё к краткому, но емкому перечислению основных политических событий в его жизни. Я очень гордилась тем, что смогла внятно прочитать свой доклад перед одноклассниками и получила высокую оценку – даже стала третьей в классе. Цзинь же превзошел самого себя. Да, ему – о чем он мне сказал еще тогда вечером у себя дома – не хватило смелости взять в качестве героя своего отца. Но сделанный им выбор тоже требовал немалой отваги. Задание состояло в том, чтобы выбрать отрицательного персонажа, достойного всяческой критики. Цзинь так и сделал. Он заговорил о журналисте и ученом по имени Чу Аньпин, преданном официальной анафеме и поливаемом презрением во всех официальных источниках.
Цзинь высказывался продуманно, взвешенно, но очень быстро стало ясно, что описывает он не врага и не предмет ненависти. Чу Аньпин со времен Мао был диссидентом. И хотя Цзинь привел все стандартные доводы касательно бессмысленности противостояния «величию» Мао, его «критика» Чу Аньпина лишь высветила мужество и талант диссидента. Парадоксальным образом именно режим Мао предстал в докладе Цзиня убогим, недальновидным и жестоким. Нас, остальных учеников, доклад заворожил, потому что он был незаконопослушным, радикальным и очень умно придуманным. Я испытывала внутреннюю гордость, потому что не только целовалась с Цзинем, он еще и напоминал мне моего отца, приводил на память стену, куда папа меня отвел несколько лет назад, – мне казалось, что в своих словах, в своей сдержанной, но уверенной решимости Цзинь заново проживает какие-то забытые или запрещенные вещи. Несмотря на спорность многих утверждений, Цзинь получил первое место. Подозреваю, что наш молодой учитель внутренне симпатизировал скрытому бунтарству, звучавшему в словах Цзиня.
Увидевшись с Цзинем после уроков, я выпалила:
– Какой отличный доклад! Поздравляю. Заслуженное первое место.
Он взглянул на меня едва ли не печально.
– Спасибо. Ты… очень добра. Но на деле я всего лишь поведал о чужом величии. Если сам ты ничего не совершил в этой жизни, очень легко греться в свете чужих достижений.
Он говорил тихо, едва ли не робко, но меня его слова поразили своей мудростью и глубиной.
Я подняла на него глаза.
– Наверное, ты прав. Но ведь ты же разглядел эти достижения. Признал их. Мне кажется, это тоже важно.
Он посмотрел на меня, поморщился.
– Знаешь, что я не включил в свой доклад?
– Нет.
– Я не сказал о том, что было в конце. В конце его жизни. На самом деле Чу Аньпин покончил с собой. Покончил с собой, потому что не мог принять те нормы морали. Так и положено поступать человеку, имеющему совесть. В это я верю твердо. Если обстоятельства того требуют, тебе должно хватить мужества повернуться спиной к собственной жизни. Вот только вряд ли у меня хватило бы храбрости.
Он отвернулся.
Тут я сама удивилась собственной смелости: я вытянула руку, чтобы коснуться его пальцев своими.
Он посмотрел вниз, на наши соприкоснувшиеся ладони, потом на меня и спросил:
– Сможешь уйти из дому вечером в среду? Встретимся, посмотрим фильм!
Так и вышло: в среду я стояла перед красными, обитыми бархатом дверями «Аудиториума» в районе Хайдянь и ждала Цзиня.
Во времена последнего императора здесь располагался очень известный театр – в него ходили высокопоставленные чиновники и представители элиты. Потом Гоминьдан использовал здание в своих целях, для пропаганды национального движения, а еще позднее оно попало в руки Мао и коммунистов – они запретили театр как вещь безнадежно устаревшую и буржуазную, и тогда в зале повесили киноэкран и стали, пользуясь новейшими технологиями, нести в массы образы довольных жизнью рабочих и крестьян, которые радостно трудились на заводах и залитых солнцем полях. При Дэне цензура по-прежнему не пропускала то, что считалось антиправительственным и антикоммунистическим, однако, поскольку премьер открыл Китай для международной торговли и заложил основы рыночной экономики, китайским потребителям стали доступны кое-какие западные товары, в том числе и фильмы.
«Аудиториум» с его величественными ярусами и выцветшими кожаными сиденьями пользовался большим спросом у молодых представителей богемы: у отпрысков более или менее состоятельных семейств, которые при этом считали себя этакими самобытно-альтернативными представителями китайской молодежи. Соответственно, здесь в основном шли фильмы, которые считались европейскими и авангардными. В них совершенно не обязательно был политический подтекст, хотя иногда проскользнуть мимо цензуры удавалось и довольно неоднозначным картинам. Фильм, на который пришли мы с Цзинем, назывался «Восемь с половиной». Я про него почти ничего не знала, кроме того, что он итальянский и что Цзиню очень хотелось его посмотреть. Он уже научился рассуждать о кинематографических традициях, о режиссерах – так небрежно, будто знал все с рождения. Для него поход в кино был вполне рядовым событием, я же пришла впервые и ужасно волновалась.
