– Да, ожидаемая продолжительность жизни у таких пациентов около пяти лет, это если в общем, но, как я уже сказал… у вашей матери болезнь уже зашла довольно далеко. Так что речь идет про срок около года, а может, и меньше. Простите, что не могу вам сказать ничего более жизнеутверждающего. Но добавлю пару вещей. Физических страданий она испытывать не будет, в этом смысле это… доброе заболевание. Вам нужно будет следить, чтобы руки и ноги у нее постоянно были в тепле. У страдающих деменцией замедляется кровообращение – как вы уже заметили, конечности у нее совсем холодные. Теплые носки, дополнительные одеяла, грелки, все такое. Это помогает. Важен и уход. В определенном смысле вам будет легче, если вы станете воспринимать деменцию как второе детство. У больных те же болевые точки, те же страхи, что и у маленьких детей. Забота и защита очень важны.
Мы с мамой кивнули. Врач застегнул пиджак. Взглянул на нас снова.
– Надеюсь, вы мне позволите прийти еще раз и осмотреть пациентку через пару месяцев.
– Разумеется, доктор, – кивнула мама.
Молодой человек улыбнулся уголками губ и вышел. Мы с мамой остались стоять в молчании, глядя ему вслед.
Я уже некоторое время жила в страхе за бабушку. После визита врача страх обрел четкие очертания. С этого момента в воздухе повисло что-то тягостное – незримое, невысказанное, но неотступное. Мы с мамой ощущали на себе груз нового знания. Но поделиться этим друг с другом не могли. Не те у нас были отношения.
Поэтому мы начали – каждая по-своему – приспосабливаться к новым обстоятельствам. Я заметила, что мама стала больше заниматься бабушкой. Меняла ей постельное белье, когда та выходила из комнаты. Давала ей лучший, самый мягкий кусок свинины, который до сих пор полагался брату и отцу. Но делала все это с резкостью, ощетинившись. С бабушкой она часто говорила отрывисто, вздорно, как будто та превратилась в очередную обязанность по хозяйству, с которой надлежит разбираться деловито и практично. Однако за грубоватым раздражением стояло нечто бесформенное, боязливое – то, в чем мама и себе отказывалась признаться. Она старательно выметала это что-то из головы – так выметают из помещения толстый слой пыли.
Мне же теперь каждый день не терпелось уйти из дома. Особенно по выходным, когда казалось, что от происходящего не убежишь. Уже настала зима, и когда в ту субботу я шагнула на морозную улицу, показалось, что ко мне вернулась способность дышать. В портфеле лежало готовое сочинение про то, что значит быть человеком. А в глубине души теплилось чувство, которое всегда теплилось там перед встречей с Цзинем. Тревога, смешанная с предвкушением. Потребность сказать нужные слова. Страх сказать ненужные.
В классе висело напряжение, сдержанное возбуждение. Одна Ли Лэй выглядела непривычно невозмутимой. Она достала свое сочинение, разгладила пальцами бумагу. От нее не исходило привычного электрического гудения. Выражение лица было разве что не безмятежным.
– Ты про что написала, Ли Лэй? Как ответила на вопрос?
Она посмотрела на меня с тенью улыбки – загадочной, скрытной.
– Написала, что я совсем недавно стала человеком и мало пока про это знаю…
Я улыбнулась в ответ. Она всегда странно формулировала свои мысли.
– …Но хотя мне всего семнадцать лет, я поняла: чтобы быть человеком, необходимо быть счастливым. И ты не обязан быть лучшим, нужно просто… делать добро.
Последнее слово она произнесла застенчиво, едва ли не извиняющимся тоном. Думаю, услышь я такое сегодня, подумала бы – какая банальность, этим ведь забиты все книги по личностному росту. Но тогда меня искренне тронули слова Ли Лэй, это ее простое и непосредственное желание «делать добро». Я ощутила в ее словах великую мудрость.
После уроков мы с Цзинем вышли на улицу. Мы уже не раз встречались возле школы и потом почти всегда шли к нему. Я – хотя меня это и смущало – могла понять, почему он не хочет заходить ко мне, особенно после того первого знакомства с моими родными и бабушкиной выходки. Оказавшись у него в комнате, мы начинали самозабвенно ласкать друг друга. Но кроме того, мы помногу говорили и занимались своими заданиями. Он прочитал мое сочинение про память, я прочитала его, озаглавленное «Личность и мировая культура: что значит быть человеком».
Я была довольна своей работой: мне казалось, отвечая на вопрос, что значит быть человеком, я одновременно развила и еще одну тему – что для меня значит быть мной. Прямых отсылок к бабушке там не было, но и она, и ее болезнь подспудно присутствовали повсюду. В этом сочинении мне удалось, пусть и не напрямую, высказать свои ощущения по этому поводу.
