Свет свечи выхватил из мрака смутное очертание, мерцающее белым. Представший нам призрак как бы повернулся вокруг своей оси, явив нам морщинистое лицо, а потом поплыл нам навстречу: глаза – черные провалы, будто дыры в черепе, рот – припухшая темная щель. Мама испуганно зашипела, отшатнулась, я же застыла на месте. Моргнула – изображение прояснилось. Я увидела бабушку в мерцающе-белом балахоне, ее старом халате, глаза ее были немыслимо расширены. По полу была рассыпана крупа, там же валялись осколки тарелки.
Мама моргнула.
– Боги великие, ты что здесь делаешь, старуха?
Сердце мое уже не бухало, меня объял новый страх – более глубинный и горький. Бабушка двигалась будто в трансе, как лунатик. Она посмотрела на маму и произнесла несвойственным ей тоненьким голосом:
– Я печенье искала.
Мама изумленно посмотрела на нее.
– Посреди ночи?
Бабушка чуть слышно проговорила:
– Пожалуйста, не гони меня отсюда, чоу-чоу!
Мама смертельно побледнела.
Бабушка посмотрела на меня, и улыбка на ее лице стала шире; ее вдруг объяло невыразимое счастье.
– Маленькая! – прошептала она.
Я посмотрела на нее: сквозь тонкую ткань проглядывала ее увядшая кожа, широко раскрытые глаза казались детскими, а потом я заметила на полу следы крови – там, где кожа ее перекореженных заскорузлых ног соприкоснулась с осколками тарелки. Я сморгнула слезы. Осторожно подошла, заговорила увещевающе:
– Все хорошо, по-по. Я здесь. Все хорошо.
Она позволила мне отвести себя обратно в комнату. Я держала ее руку, изумляясь, какая она холодная. И мне пришла в голову одна мысль.
Это почти мертвенный холод.
Я принесла антисептик, пинцет, вату. Помню, как бабушка лежала на кровати, глядя на меня огромными глазами, в которых отражались последние одинокие проблески света. Она даже не поморщилась, когда я вытаскивала из ее ступней осколки. Похоже, просто ничего не почувствовала. Некоторое время наблюдала за мной. Помню, мне тогда показалось, что я взрослая, а она – ребенок. А потом я вдруг услышала низкие раскаты ее храпа. Последние стекляшки я доставала как можно осторожнее, но бабушка всегда спала крепко – разбудить ее было нелегко. Среди людей ее поколения таких было много.
Я прокралась обратно на кухню. Мама навела порядок, но к себе не вернулась. Она стояла – лицо в тени казалось суровым, выражение его было бесстрастным, неподвижным. Когда я вошла, она чуть шевельнулась, больше ничем не выдав, что заметила мой приход. Я с трудом проговорила, голосом дрожащим, срывающимся.
– Почему она назвала тебя чоу-чоу?
Молчание. Я даже подумала, что мама не станет отвечать. Но она все-таки ответила.
– Так она называла свою маму. Мою бабушку.
Я хотела что-то добавить. Подтвердить, что надо действовать, хоть и непонятно как. Но я не сказала ни слова. Мама заговорила тем же тусклым голосом:
– Врач. Я завтра вызову врача.
Этим разговор и завершился. Я вернулась к себе. Заснуть не могла. Подошла к столу. Просмотрела свои записи. У меня получилось примерно три тысячи слов, но теперь они казались мне бессмысленными, банальными. Я вспомнила слова старика из книжного магазина. Быть человеком – значит оставлять о себе воспоминания для будущего. А еще помнить других. Я подумала про бабушку. А что если память тебя покидает? Воспоминания начинают путаться? Ты все забываешь?
И так у меня родились первые фразы.
Через несколько дней мы с Цзинем и братишкой гуляли в рощице на окраине города. Цяо убежал вперед. Мы поднялись по склону к прогалине, где росла неопрятная побуревшая трава и стояла одинокая хижина в типично китайском стиле – красно-зеленая, с выгнутой черепичной крышей. Место было тихое, последние осенние листочки, тонкие, зеленые и охристые, подрагивали на легком ветерке.
– Эй, Цяо! – позвал Цзинь.
Братишка, немного нас обогнавший, обернулся, нахмурился. Побрел обратно.
– Эй, дружище, – сказал Цзинь с улыбкой, – ты к этой хижине близко не подходи.
– Почему? – доверчиво спросил братик.
Цзинь нахмурился.
– Ну, не хотел я об этом говорить. Но дело в том, что задолго до того, как в нашу страну попало учение Будды, здесь собирались сторонники очень плохого культа. Говорят, что они умели вызывать духов из тьмы и тени деревьев. И даже мертвецы у них начинали ходить!
Цяо посмотрел на Цзиня с усталым видом человека, немало перевидавшего на своем веку и сытого по горло всякими глупостями.
– Цзинь, мне десять лет. Я прекрасно знаю, что там нет никаких призраков. Ты все это придумал, чтобы меня напугать!
Цзинь вскинул руки и обескураженно улыбнулся.
