Я не знала, что ему сказать. Однако понимала, что скучной старшей сестре положено что-то ответить.
– Цяо, послушай. Про по-по. Я должна тебе сказать, что…
– А знаешь что? – выпалил Цяо. – Знаешь что?
– Нет, что? – спросила я, слегка озадаченная.
– У меня есть друг, его зовут Чуаньли, у них дома телевизор, и папа на днях сказал, что я могу после уроков сходить к ним в гости, я пошел, я смотрел телевизор, мы смотрели «Инспектор Черный Кот», там про черного кота на мотоцикле, у него пистолет, он стреляет в злодеев – точно стреляет, потому что видно, как их кровь и вообще все разлетается в стороны!
Я даже в полутьме видела озорное выражение его лица.
– И знаешь, что еще?
– Ну?
Голос его понизился до загадочной таинственности, с какой умеют говорить только маленькие мальчики:
– Этот мультик только для мальчиков старше тринадцати лет, но мы все равно его посмотрели. Представляешь?
Я ответила, что представляю. Лицо братишки испуганно вытянулось.
– Но ты же никому не скажешь, да?
– Не скажу.
Он удовлетворенно кивнул.
Посмотрел на меня, улыбнулся.
– Вот бы и у нас был телевизор. Можно было бы смотреть мультики когда захочешь.
Глаза его засияли от одной мысли, что в мире бывает такое счастье.
Было двадцать девятое января – на этот день в восемьдесят седьмом году пришелся Новый год. Начинался год Кролика. Мама в приближении праздника совсем слетела с катушек. Надраила квартиру – раз, другой, потом третий. Полировала мебель до скрипа, пальцы побурели и блестели. Раньше они делали уборку вдвоем с бабушкой. Меня, как третье поколение женщин, тоже включали в процесс. Для бабушки ритуал этот имел немалое значение – она считала, что в преддверии Нового года нужно навести безупречную чистоту, потому что тогда из дома исчезнет все дурное, что успело в нем накопиться. Но теперь бабушка с трудом сознавала, какой на дворе день, и уж тем более была не в состоянии вспомнить, в чем его смысл.
Маму, понятное дело, не слишком заботили все эти суеверия. Она затеяла уборку только потому, что они с бабушкой всегда так делали – вдвоем скребли и терли в упрямом молчании и в процессе проникались особой неловкой солидарностью. Но бабушка больше не могла участвовать в процессе, вот мама и скребла с удвоенной силой, как будто надумав сделать всю работу за двоих.
К концу дня в коридоре у нас царило необычайное оживление. Соседи шастали друг у друга по квартирам в преддверии новогоднего ужина, детям вручали подарки в красной обертке – иногда деньги, но чаще лакомства собственного приготовления, всякие пирожные, которые липкие пальчики поспешно отправляли в рот. Братишка и дети соседей носились из квартиры в квартиру, ошалев от избытка сахара и праздничной суеты, жужжали, точно пчелы жарким летним днем – раскормленные, очумелые, парящие в настоянном воздухе.
Я наблюдала за ними и потешалась: мне еще помнились те времена, когда я вела себя точно так же. Впрочем, все, конечно же, стало иным. Бабушка не проснулась с рассветом, как просыпалась когда-то. Не отправилась, когда первые лучи света пронзили мглу горизонта, на кладбище пообщаться со своим усопшим мужем и оставить дары на могилах предков. Бабушка почти не выходила из своей комнаты, и когда компания соседей явилась ее поздравить, на их энтузиазм она ответила отрешенностью, лишь несколько скупых слов сорвались с губ.
Потом мы, как всегда, сели за Ужин воссоединения. Мы с мамой наготовили кучу пельменей с курятиной и свининой – нам даже удалось раздобыть фат-чой, деликатес, который еще называют «волосатый овощ», – брат пришел в восторг больше от его уродского вида, чем от изысканного вкуса. Папа, всегда такой сдержанный и молчаливый, выпил немножко больше столового вина, чем обычно.
– Я хотел сказать… мне кажется… – начал папа, запинаясь, – мне кажется, что традиционно день этот посвящен памяти предков, но было бы… полезно… выпить и за живых. Я предлагаю тост за сидящих за этим столом… за мою… кхм… мою семью.
Мы все подняли бокалы. Вид у папы был и счастливый, и смущенный. Брат отхлебнул сока. Я отпила еще вина. От него потеплело внутри, горячая еда исходила жаром – и на миг я почувствовала полное довольство, будто опять стала маленькой и весь мой надежный мир умещался в четырех стенах нашей квартиры, в раскатах соседского смеха в коридорах.
Снаружи начался фейерверк.
На бабушкином лице медленно появилось глубочайшее недоумение.
– Что? – пробормотала она испуганно, озадаченно. – Что такое? Что с нами происходит?
Я взяла ее морщинистую ладонь в свою.
– Все хорошо, по-по. Это фейерверк!
– Зачем?
– А ты не помнишь сказку?
– Какую сказку?
– Сегодня Новый год. Говорят, впервые Новый год праздновали в маленькой деревне…
И тут со внезапной ясностью, с душераздирающей силой я поняла, насколько бабушка стала похожа на ребенка. Она недоверчиво смотрела на меня, а потом прошептала совсем тихо:
– Я раньше жила в маленькой деревне.
