– Ну, я просто пытался тебя предупредить. Ладно, если ты мне не веришь, готов зайти в эту хижину один? Проверить, что там?
Тут по лицу брата мелькнуло сомнение. Но голос прозвучал увереннее прежнего.
– Ну да, конечно!
Я невольно улыбнулась. Мне нравилось, когда Цзинь вел себя так – раскованно, шаловливо, – особенно с Цяо. Следом за братом мы поднялись на холмик. Смотрели, как его фигурка нерешительно замерла перед входом в старую хижину, как он, набравшись храбрости, ринулся внутрь. А через несколько секунд выскочил, широко улыбаясь.
– Нет там ничего, нет там ничего! – смеялся он.
Но Цзинь смотрел на него с ледяной невозмутимостью.
– Понятное дело. Думаешь, с призраками все вот так просто?
Брат моргнул.
– Ты о чем?
– С ними все не так происходит.
– А как? – скептически осведомился брат; я-то видела, что ему страшно интересно.
– Чем ближе ты подходишь к хижине, тем больше вокруг тебя собирается духов. Только они невидимые. А потом один из них вдруг вселяется в кого-то, кого ты знаешь. И человек этот становится одержимым, и он…
Цзинь вдруг согнулся, обхватил лицо руками, закрыв его от нас. А потом начал медленно расправляться, невыразительно, но жутковато произнося нараспев:
– А потом… этот человек… превращается… в людоеда, и он…
Цзинь отнял руки от лица, повращал глазами, после чего, завыв, как зомби, кинулся на брата.
Цяо взвизгнул, отпрянул. Посмотрел на Цзиня с растерянной улыбкой.
– А я знал, что ты так сделаешь, знал! – выкрикнул он.
И, все еще распираемый азартом, Цяо бросился обратно в старую хижину. Я взяла Цзиня за руку, сжала ее.
– А ты знаешь, что прекрасно находишь с ним общий язык? Он вообще-то застенчивый, но с тобой раскрывается!
Цзинь улыбнулся.
– Мне кажется, сейчас это для него очень важно, – добавила я.
Цзинь бросил на меня вопросительный взгляд.
– Бабушке в последнее время все хуже и хуже. Похоже, Цяо это тоже видит. Ничего не говорит. Но вроде как все замечает. Чем дальше, тем ее состояние очевиднее. Она иногда забывает день недели, а порой и который час тоже!
Я успела подметить, что брат прекрасно понимает, что творится с бабушкой, и сильно переживала. Но только сейчас, затронув эту тему, вдруг поняла, как отчаянно хотела с кем-нибудь поговорить про бабулю. С мамой или с папой такой разговор никогда бы не состоялся.
Но по лицу Цзиня вдруг пробежала тень.
Я поняла: ему почему-то тяжело говорить про мою бабушку. Попыталась придать голосу чуть более легкомысленный тон.
– Ну, в смысле это действительно очень странно. Она иногда думает, что пора завтракать, а мы уже ужинать садимся. А еще забывает, какая зубная щетка ее, берет мамину – и начинается жуткий скандал!
Я искоса поглядывала на Цзиня. Выражение его лица стало привычным – невозмутимым, слегка задумчивым.
– Ох уж эти семьи! И с ними жизни нет, и без них тоже. Но мне здесь очень нравится. Так спокойно!
Я поняла: разговор про бабушку окончен. Только теперь он повернулся ко мне, губы искривились в зарождающейся улыбке – выражение лица открытое, располагающее.
– Надеюсь, ты не против, если я скажу тебе одну личную вещь.
– Конечно, нет. Говори что хочешь!
– Ты как думаешь, ты в следующий раз могла бы прийти без брата?
Знакомый всплеск, трепет в животе. Ощущение ветра.
Он дотронулся до моей щеки, я повернулась ему навстречу, закрыла глаза, усилием воли загнала назад нарождающиеся слезы.
Выражение его лица стало пылким. Он заговорил тихим голосом:
– Только не подумай, пожалуйста, что мне не нравится общество твоего брата. Он замечательный, просто невероятный. Но… может быть…
Он глянул вперед, перед собой.
– Я просто подумал. Если учесть, что мы так мало времени проводим вдвоем. И если учесть, что мы, как мне кажется, серьезно друг к другу относимся…
Он умолк. Перевел на меня взгляд, отвел снова.
– …Если учесть, что мы серьезно друг к другу относимся, я подумал, что порой нам хорошо бы оставаться наедине.
Я схватила его руку, крепко сжала. Я была ему благодарна за то, что он хочет оставаться со мной наедине. С другой стороны, словами о брате он сильно меня ошарашил. Я не могла отделаться от тревожного чувства. Тем не менее слепила на лице улыбку и ответила как можно жизнерадостнее:
– Ну конечно. Сегодня мне пришлось взять его с собой, но только потому, что дома никого не было, некому за ним присмотреть. В будущем – обещаю – будем только ты и я.
Тут из хижины вдруг раздался восторженный вопль Цяо. Ему как-то удалось забраться на крышу, и он – настоящий завоеватель – вовсю махал нам руками, в восторге от своего достижения.
Я махнула ему в ответ.
Даже мама, давно привыкшая бодаться с бабушкой, начала юлить так и сяк, когда дело дошло до вызова врача. Бабушке она сказала: врач просто ее осмотрит – на что бабушка тут же взвилась. Да она здорова-здоровехонька, ни к чему ей всякие доктора, в больнице она отродясь не лежала. Бабушке тогда становилось то лучше, то хуже: иногда она была деловитой и упрямой, при этом сильной и трудолюбивой, точно ломовая лошадь; иногда превращалась в бледную тень себя прежней, делалась забывчивой, вялой, рассеянной.
