– Не знаю, – сухо ответил Цзинь. – Все эти игры. Это было так давно.
Я отвернулась в серый сумрак, чтобы он не заметил слез у меня на глазах.
Вернувшись домой, я сделала то, что делала всегда, если погружалась в грусть или безнадежность. Открыла книгу. Признаюсь, я не помню, что читала в тот вечер, но точно читала. Переворачивала страницы, извлекая из них то, что способна даровать литература. Возможность уйти от реальности, пусть и ненадолго. Выйти за пределы своей жизни, поучаствовать в жизни других в качестве незримого наблюдателя, притаившегося у края страницы. Я читала так, как другие подростки слушают музыку, – сбегала в текст; чтение было моей личной территорией.
Но оставалась я там недолго. Час был поздний. Дело, наверное, шло к полуночи, когда я услышала этот звук. Человеческий, но очень странный. По выражению – как у ребенка, но звучность ему придавал возраст. Я тут же поняла, что стон этот доносится из бабушкиной комнаты. Слетает с ее губ. Но я не оторвалась от книги. Сказала себе: ночь на дворе – мало ли какие в ней бывают звуки. Поди разберись.
Стон повторился. Я почувствовала, как у меня сжались пальцы – не оттого, что меня выдернули из текста, а оттого, что мне не оставили выбора. Невозможно было и дальше игнорировать эти ужасные стоны и их источник. Бабушка звала на помощь как зовет ребенок.
Меня обуяла злость. Теперь я понимаю, что это было нехорошо и эгоистично – мне и по сей день стыдно за себя. Но до того момента бабушка неизменно царила надо всей моей жизнью. Упорная, суеверная, решительная, она была бесстрашнее всех, кого я знала. Я почувствовала себя обманутой. Не имела бабушка никакого права превращаться в этого другого человека, в эту перепуганную замухрышку, неспособную даже вспомнить наши имена. Не имела она права звать меня ночью как маленькая.
Но за досадой маячил страх. Да, мне не терпелось назвать себя взрослой, но где-то в глубине душе я хотела навсегда остаться девочкой, ее «маленькой» – в этом изумительном теплом укромном месте, где бабушка владычествовала надо всем, где ничего не могло измениться.
Вот я и пыталась игнорировать ее призыв. Надеялась, что услышит кто-то из родителей. Скорее мама – папа редко откликался. Не от отсутствия сострадания, просто из чувства приличия. Мама всегда спала крепко. И такова уж была моя участь – решать все проблемы, которые создавала ночь. Именно я бегала к брату, если ему снился страшный сон. Вот и сегодня некому, кроме меня, было пойти к бабушке.
Я проскользнула к ней в комнату, преисполненная ужаса и досады. Едва различила в темноте ее силуэт. Подкралась ближе, к самой кровати. Зажгла свечу. Лицо ее было искажено, и она показалась мне невероятно старой. Для меня бабуля всегда была старой, но теперь это была непоправимая дряхлость. Глаза блуждали. Она посмотрела на меня – я поняла, что она меня не узнает.
– Где Ху Жэнь? Где мой муж?
– По-по. Дедушка умер, уже давно.
– Умер?
– Да.
Я заранее испугалась ее реакции, но она приняла новость с ледяным спокойствием, лишь кивнула, как будто давно об этом подозревала.
А потом она обратила ко мне свое древнее лицо, свои глаза – огромные омуты тьмы. Губы ее дрогнули. И она спросила детским шепотом:
– А я тоже умерла?
Тут же всю мою досаду, все мое внутреннее раздражение как рукой сняло, меня захлестнула жалость.
Я протянула руку. Погладила ее по густым жестким волосам. Постаралась сдержать рыдание.
– Нет, ты не умерла. Ты моя бабушка. И я очень тебя люблю!
Она взглянула на меня с любопытством, с изумлением. Губы дрогнули. А потом она медленно потянулась ко мне, прикоснулась к лицу.
– Маленькая, – выдохнула она.
Я рыдала в голос, хотя и пыталась сдержаться.
– Да, это я! Я тут, с тобой. Все хорошо. Все хорошо. Я рядом, – всхлипывала я.
На черепашьем лице показалась отсутствующая улыбка.
Бабушка откинулась на подушки. Страх ее прошел. По крайней мере это я сумела ей дать. Единственное, на моей памяти, что я сумела дать бабушке. Потом я иногда вспоминала эти свои слова: «Все хорошо. Все хорошо. Я рядом» – и осознавала, что до того она много раз говорила то же самое мне, когда я, совсем маленькая, просыпалась после кошмарного сна.
Я села на край кровати, не сводя с бабушки взгляда.
Она закрыла глаза, но я протянула руку, почувствовала, как она сжала мою ладонь: сжала слегка, мимолетно, через миг пожатие ослабло, я услышала мягкий сонный посвист. Случившееся так меня ошарашило, что я вздрогнула, услышав шорох у двери.
Снаружи стояла мама, в халате. Она смотрела на меня – я держала бабушкину руку в своей, – и в маминых глазах было что-то, похожее на ненависть.
Я взглянула на нее.
Мама поймала мой взгляд, потом повернулась и ушла.
Вы видели в кино ускоренную съемку, где люди суетятся в кадре, вбегают в него и выбегают? А потом вы замечаете в центре единственного неподвижного человека – фиксированную точку, вокруг которой и кипит эта сбивчивая суматоха?
