Она совсем ослабела и уже не могла выходить из комнаты. Мы с мамой по очереди выносили за ней судно. Раньше бабуля как бульдозер подминала всех под себя масштабом своей личности, прямолинейностью, язвительными замечаниями, грубоватым юмором и внезапными вспышками сострадания к заблудшим и беспомощным. А теперь, стоило чей-то тени лечь на порог, она начинала дрожать или тихонько плакала, когда не могла вспомнить, где находится.
Ее густые жесткие волосы поредели, а круглое лицо старой черепахи обмякло, превратилось в руину с обвисшими щеками. Жизненных сил у нее почти не осталось, даже голову поднимать стало невероятно тяжело – под увядшей кожей четко проступали очертания костей. Заставить ее поесть становилось все сложнее. На последних, самых страшных стадиях болезни мышцы гортани уже не работают, тело теряет способность переваривать пищу, а последние ослабшие нейроны мозга отмирают.
И все же, все же. Что-то в самых глубинах ее существа отзывалось на мой голос. Только на мой. В этом я была уверена. Когда бабушку начинало трясти, лишь я могла успокоить ее своим голосом; когда она принималась рыдать – тихо, испуганно, – именно мне удавалось иногда ее утихомирить. Да, она уже перестала меня узнавать. Но когда я с ней заговаривала, что-то начинало сквозить в ее взгляде. Тусклые изможденные глаза приоткрывались. Когда я подходила, она вроде как фокусировала на мне взгляд – да, пустой, но при этом ласковый, теплый – своих огромных глаз, сидящих в огромных провалах глазниц; на краткий миг в зрачках ее загоралась искорка.
В последнюю ночь, когда мы вызвали врача, она посмотрела на меня точно так же, но с неожиданной настойчивостью во взгляде; горло у нее сжалось, она шевелила губами, пытаясь, видимо, выдавить из бессильного рта, из ослабевшего горла одну последнюю фразу. Она посмотрела мне в глаза – дряхлая голова приподнята на подушке, – и в тот же миг детский ужас, снедавший ее все последние месяцы, будто бы отступил; глядела она на меня так, будто знала что-то невыразимо прекрасное и хотела этим со мною поделиться. Она напрягалась, хрипела, тщась выдавить из себя хоть звук.
Я наклонилась к ней. Наклонилась, хотя слезы и заливали лицо.
Она всю жизнь называла меня маленькой, и в ее устах слово это стало обыденным, повседневным, схожим с синевой неба или прикосновением пальца к книжной странице. Но в тот момент это прозвище стало мне дороже и драгоценнее всего на свете – как будто все будущее мира зависело от того, назовет ли она меня маленькой в последний раз.
Но тут бабушкины глаза затуманились, помутнели. Она так ничего и не выговорила. Началась последняя стадия – бессилие, сонливость, – но она принесла ей покой. И за это я буду благодарна судьбе до своего последнего дня. Мы все собрались вокруг. Мама, я и врач. Приготовились.
Бабушка уже не ощущала нашего присутствия. Остатки сознания сузились до одной точки. Она нашла в себе силы мягко, почти продуманно поднять руку. Ту самою руку, где затвердевшие и шершавые кончики пальцев столько раз, на протяжении жизни стольких поколений, принимали уколы иглы. Ту самую руку, которой бабуля сшила столько пар обуви, возвращая чувство собственного достоинства таким же, как и она сама, – тем, чьи ноги были изуродованы из-за безобразного и бессмысленного ритуала.
Бабушка потянулась к нам из постели, приподняла руку. Посмотрела на нас с изумлением, будто ей явилось некое чудо, никак не связанное с нею самой, наделенное собственной жизнью и властью. Как будто ничего не осталось от нее в этой вселенной, помимо одного загадочного инструмента – ее руки. Пальцы удлинились, шевельнулись, а потом рука медленно опустилась и вновь легла на простыню.
И бабушки не стало.
Врач Ян Цяошен потянулся к бабушкиному лицу, очень легко коснулся пальцами ее век, опустил их. Я это запомнила, потому что пребывала в шоке и в тот миг все для меня застыло – но жест его показался мне нежным и мудрым. А потом мне пришло в голову, что доктор Ян еще очень молод, немногим старше меня, бабушка же была совсем старой, и вот она ушла, и я больше никогда ее не увижу. От движения молодого доктора и от того, как он закрыл бабушке глаза, у меня сжалось горло – его жест показался мне полностью подобающим.
Я повернулась к маме. Инстинктивно, автоматически. Мама стояла над нами, вперив взгляд в бабушкино тело, и на лице ее было выражение, какого я еще никогда не видела, – безмерная озадаченность, приправленная болью, кожа у глаз натянулась, мама будто не могла вздохнуть.
Я шагнула к ней. Она на меня посмотрела. В выражении ее лица не было ни гнева, ни жестокости, похоже, она не видела меня, просто смотрела сквозь.
А потом она бесцеремонно повернулась и вышла.
Я потянулась рукой к руке бабушки. Дотронуться до морщинистой, изборожденной складками кожи не решилась, как не решилась взглянуть бабушке в лицо. Помню, мне вдруг показалось, что в комнате резко стало холодно. Помню, что я не плакала, но все вокруг потемнело и расплылось перед затуманенным взглядом.
Ян Цяошен ласково коснулся моего плеча. Я подняла на него глаза.
