Сквозь зазоры между телами я иногда видела то, мимо чего мы проезжали: смазанные, пролетающие мимо здания, мельком – Врата небесного спокойствия, один из входов на площадь Тяньаньмэнь. Мелькнул их величественный силуэт, освещенный золотистыми фонариками во множество рядов – они ровно сияли на фоне черно-синего вечернего неба. Ворота явились мне на миг и тут же исчезли – автобус, набрав скорость, помчался по проспекту Чанъаньцзе. Выдержав поездку в общественном транспорте в час пик, я добралась до дома, опоздала к ужину, но мама оставила мне тарелку с едой на кухне. Ужасно проголодавшись, я не потрудилась разогреть еду, просто закинула куриные шарики и тосты с креветками в рот. Подняла голову. Мама наблюдала за мной, прислонившись к кухонной двери.
– Сегодня был первый учебный день?
На самом деле это не звучало как вопрос.
– Да.
Она посмотрела на меня с неприязнью, наморщила нос, и я вдруг поняла, что она очень хороша собой – я такой никогда не буду.
– Полагаю, там полно богатеньких деток, – добавила она, как бы морщась от неприятного запаха.
Я не привыкла к подобным разговорам. Богатым мама всегда завидовала.
– Наверное.
– И за кого они там тебя приняли?
Она смотрела на меня в задумчивости. Мне казалось, что она видит меня насквозь и перед глазами ее проносятся все мои сегодняшние унижения. С другой стороны, мрачно подумала я, вряд ли моя мама, живущая в своем замкнутом мирке, так уж проницательна. Я попыталась говорить как можно более бодро и благорасположенно.
– Ну, там очень много интересных людей. Дружелюбных и любознательных – большое удовольствие с ними познакомиться.
– Дружелюбных и любознательных, – пробормотала мама, как бы пробуя слова на вкус.
Мы немного постояли, глядя друг на друга. Она удостоила меня кислой улыбки, глаза вкрадчиво блестели. Я почувствовала, что второй раз за день густо краснею. Подумала, скажет ли она что-то еще, но она развернулась и вышла.
Рука у меня слегка дрожала, вернулась эта гадкая жалость к самой себе. Неужели маме так трудно было выжать из себя хоть одно ободряющее слово?
Сколько я себя помнила, мама всегда оставалась человеком непредсказуемым. Иногда и попросту непостижимым. Я взяла еще один тост с креветками. Совсем холодный, но все равно очень вкусный.
По крайней мере она не забыла оставить мне еды.
Позднее, оказавшись у себя в комнате, я выглянула в окно – оно выходило во двор. Увидела под звездами мамину фигурку. Она стояла, уперев руки в бока, выставив в стороны локти, в неосознанной позе неодобрения. Что она не одобряла? Возможно, мир как таковой. В мутных сумерках я разглядела мерцающий кончик сигареты.
В середине недели я снова отправилась в университет. Я поступила на литературоведение, поэтому занятий у меня было меньше, чем у тех, кто изучал экономику или физику: у них в один день проходило по несколько семинаров. У меня же примерно по два в неделю плюс иногда лекции. Так что в университет я ездила далеко не каждый день. Меня это устраивало. Семинары были довольно интересными, но я на них в основном отмалчивалась. А вот лекции мне очень нравились. В темном лекционном зале можно было сесть в последнем ряду, где никто тебя не разглядывал. Иногда я конспектировала. Иногда отвлекалась. В конце первой недели, вечером в пятницу, я как раз пришла на одну из лекций.
Ее я запомнила, потому что лекция была про русского писателя Достоевского. Называлась она «Достоевский и одиночество в современном городе». Перед лекцией я прочитала его главный роман, «Преступление и наказание». Раньше мой литературный вкус формировался под влиянием старого книготорговца и Цзиня – примечательно, что оба они предпочитали авторов двадцатого века: Цзинь – экзистенциалистов, старик же рекомендовал мне Хемингуэя и Оруэлла. Интересовали их и китайские классики. А вот с европейской литературой девятнадцатого века я была едва знакома. Мне казалось, что русские романы окажутся сложными и тяжелыми для чтения, но из вечного своего страха прийти неподготовленной я сделала над собой усилие и взялась за «Преступление и наказание». Поначалу роман казался мне надуманным и старомодным. А потом меня постепенно затянуло в его плавный поток.
Я размышляла про главного героя Родиона Романовича Раскольникова. Как сильно он от меня отличался. Немного постарше, мужчина – а я женщина. Он человек порывистый, вспыльчивый, я – робкая и нервная. Он жил в холодном, равнодушном городе, я же всю жизнь провела в родном доме, в окружении семьи и соседей. В центре моего существования находилась бабушка, и даже после ее смерти жизни семей, обитавших на одном с нами этаже, постоянно переплетались.
