Глядя вспять, я понимаю, что он, возможно, так же заботливо относился и к другим приблудным и неприкаянным. Видимо, это было в его природе. В моей жизни он сыграл совершенно неоценимую роль, из чего я заключила, что и сама играю важную роль в его жизни. Но так ли это было на самом деле?
Не знаю. Остается надеяться, что он хотя бы отчасти понимал, сколько для меня значит.
Я вышла не оглядываясь. Услышала, как негромко звякнул колокольчик, в последний раз закрыла за собой дверь.
Цзинь ждал снаружи. Поцеловал меня в губы – целомудренно, но с любовью.
– Знаю, тебе это далось нелегко. Но ты у меня молодец.
Я почувствовала, как внутри будто зажегся свет. Цзинь взял меня под руку, походка его стала бодро-упругой, и я, впитав часть его энергии, ощутила, что мы с ним двигаемся в будущее. Да, он прав, важно стремиться вперед. Он считает, что я молодец. В любом случае у меня есть он, а у него я.
Так я вытеснила старого книготорговца на задний план своих мыслей. Потому что иначе было нельзя. Потому что мне нужно было двигаться дальше.
Вечером я пришла домой, там было тихо. По-прежнему. Можно было остаться на кухне наедине с собой. Можно было взять любимый нож с длинным прямым лезвием. У меня закружилась голова. Я обернула руку марлей, ощущая странный азарт оттого, что марля зарделась, а сердце замедлило ход.
Я легла в постель. Руку слегка саднило – и это последнее, что я чувствовала перед тем, как соскользнуть в мирный сон.
Первый день университетской жизни всегда проходит в суете. Ты попадаешь в кампус, перемещаешься из кабинета в кабинет, подписываешь согласие на участие в курсах, на которые записалась. Кроме того, множество клубов и кружков уже вступили в жесткую конкуренцию за то, чтобы заполучить себе новых студентов: это студенческий союз, комсомольская организация, коллектив буддистов, театральная студия, университетская еженедельная газета, «издаваемая студентами для студентов», и много кто еще.
Но помимо этого ты ощущаешь азарт и предвкушения других студентов, которые заполняют все здания. Сотни молодых людей таких же, как и ты, и одновременно совсем других, потому что они одеты странно и совершенно удивительно. Состоятельные – в костюмах или строгих юбках, с блестящими «Ролексами» на запястьях, некоторые затянуты в кожу и на головах у них «гребни», я даже приметила одну девчонку с черной губной помадой и татуировкой в форме паутины вокруг левого глаза.
От ее вида сделалось неуютно, потому что мне он показался безумным, но одновременно занятным – не только потому, что она отличалась от других, но и потому, что ее отличия, как и отличия многих, кроме нее, встраивались для меня в контекст этого места. Я почти сразу осознала, что в университете все эти своеобразия и многообразия запросто сосуществуют, дышат, развиваются; университет оказался своего рода миниатюрным городом, где множество молодых людей искало ответы на вопрос, как быть самими собой. И над ними не довлел осуждающий взгляд представителей старшего поколения – родителей, бабушек, дедушек, дядей и теть.
В то же время для человека, который не живет в кампусе, существовали определенные ограничения. Если смотреть извне, университет виделся огромной волшебной цитаделью, но с самого первого момента делалось ясно, сколь высоки стены этой цитадели. И это мне тоже предстояло очень скоро уяснить.
В первом порыве энтузиазма я отправилась в редакцию студенческой газеты. Она находилась на верхней площадке тонкой винтовой металлической лестницы, в одном из самых запущенных зданий в кампусе. Я робко постучала в дверь и шагнула в комнату с низким потолком, где густо висел запах разгоряченных тел и сигаретного дыма. Белая краска на стенах облупилась. С одной стороны портрет Че Гевары – мужественное мятежное лицо устремлено во что-то тебе незримое, с другой – Альбер Камю, прислонившийся к мотоциклу, изо рта свисает сигарета.
Я достаточно общалась с Цзинем, поэтому знала их обоих в лицо, знала и то, что оба они умерли молодыми. Кажется, мне тогда не пришло в голову задать вопрос, почему в редакции нет портретов никого из китайцев. Неопрятно-вычурная обстановка в сочетании с облаком табачного дыма и старым настольным футболом, горделиво красовавшимся в углу, вызвали у меня ощущение, что я попала на какую-то невероятную планету.
Впрочем, тот, кто меня поприветствовал, нисколечко не походил ни на Че Гевару, ни на Альбера Камю. Это был долговязый, ужасно тощий молодой человек, остриженный под горшок; черная геометрическая оправа подчеркивала яростный взгляд его косых глаз – впрочем, этот эффект смягчился, едва он заговорил, потому что он так пронзительно выплевывал слова, что линзы тут же запотели.
– Приветик, – сказал он, – как живется-можется?
– Привет. Решила заскочить познакомиться, ну, и выяснить, не нужно ли вам…
