И все же – в этом, пожалуй, и состоит чудо, которое способна совершать литература, – несмотря на полное несходство наших биографий, я почувствовала, по мере развития повествования, истинную близость с Раскольниковым. Видимо, возникла она потому, что оба мы были аутсайдерами. В университете другие студенты собирались в общежитиях и говорили обо всем на свете, а я особенно остро ощущала свое одиночество. Я отстранилась от студенческой жизни, каждый вечер садилась на один и тот же автобус, ехала домой, забивалась к себе в комнату.
Но к этому все не сводилось. Дома я тоже оставалась чужой. Жизнь в нашем коридоре, жизнь моей семьи и друзей, незамысловатое и громогласное существование тех, среди кого я выросла, – все это я терпела через силу. Я будто родилась представительницей иного биологического вида, влезла не в свою среду; будто в моей природе – природе зажатого интроверта – было что-то, что отъединяло меня от окружающих. Будто сама судьба предназначила мне быть иной, предназначила смотреть на других из-за некой незримой преграды.
Но когда я прочитала про совершенное Раскольниковым преступление, меня затошнило. Впервые в жизни я столкнулась с таким неприкрытым, натуралистическим изображением насилия. Да, разумеется, именно это так резко отделяло его мир от моего. Я была из тех, кто никогда не ведал настоящего насилия. Тем не менее, когда я отложила книгу, в моем разуме что-то забрезжило. Я слышала, как трещит плечевой сустав, ощущала эхо своих детских криков – тогда, много лет назад, когда полицейский тащил меня по тротуару.
Вот только не хотелось мне копаться в тех воспоминаниях. А еще, хотя я и дистанцировалась от других, у меня по-прежнему был Цзинь. Мысли Достоевского вихрились в голове, страшно хотелось поделиться с Цзинем своим открытием – рассказать, какой мощной бывает литература, – как будто я стала первым на земле человеком, совершившим это открытие. Из аудитории я вышла уже в темноте и направилась в ту часть кампуса, где жил Цзинь, – она носила причудливое название «Парковая деревня»: там селили студентов побогаче. Студенток в мужские корпуса не пускали, наоборот тоже – мы договорились встретиться снаружи.
Я с нетерпением ждала этой встречи. Осенний воздух был прохладным, но по телу пробегала теплая дрожь предвкушения. Стоя в темноте, я плотно завернулась в пальто. А потом увидела Цзиня возле одного из корпусов – счастливое раскрасневшееся лицо в теплом оранжевом свете. Он разговаривал с двумя другими парнями. Я говорю «парнями», но на самом деле оба были рослыми, могучими – по сути, совсем взрослыми, и в том, как они хлопали друг друга по спинам, чувствовались и возбуждение, и скрытая агрессия. Я замерла. Я смотрела, как парни пожимают Цзиню руку, ударяют кулак в кулак – на американский манер. Цзинь беспечно, естественно повторил этот жест, а раньше я за ним ничего такого не замечала. В глубине души зародилось сожаление – как же легко он вписался в этот наш странный новый мир. С сожалением соседствовало более тревожное чувство. Непринужденность жеста – это совсем не было похоже на Цзиня, не вязалось с тем юношей, которого я знала.
Я, разумеется, преувеличивала. И почему со мной всегда так? Парни отошли в сторону, и я не стала терять времени даром. Шагнула Цзиню навстречу. И на какой-то миг глаза его потускнели. Потом он резко изменил выражение лица, вытянул руку, дотронулся до моего локтя – жест неловкий, но ласковый. А вот смех, которым только что озарялись его черты, будто бы отключили одним щелчком.
И подумала: я его теряю.
Внутри всплеснулась паника. Пришло ощущение, что меня тащит к некой неотвратимой точке, а я ничего не могу с этим поделать. Я попыталась придать голосу беззаботность и выдавила:
– Как, развлекаешься? Парни, похоже, классные!
Голос прозвучал неестественно, визгливо. Цзинь моргнул.
– Это… новый опыт, – признал он, и я ощутила в его голосе нотку смущения. – Понимаешь, – добавил он спокойно, размеренно, – я действительно очень тебя ждал, но не думал, что ты придешь прямо сейчас!
И снова я растерялась: столько всего происходит внутри – страх, панические спазмы, – а снаружи я будто заледенела и не могу даже составить слова в предложение.
Я прижалась к Цзиню. Никогда в жизни не изображала кокетку, но тут решила попробовать. Погладила его сбоку по ноге, у самой промежности. Голос зазвучал слащаво, липко, нелепо, но я все равно выдавливала из себя слово за словом.
– Я просто подумала… мы давно не оставались вдвоем. И вот мы наконец здесь. В университете, самостоятельные. Может, сможем встречаться почаще.
Он бросил, будто не поняв подоплеки:
– А, ну да, если хочешь посмотреть, где я живу… только предупреждаю, там ничего особенного.
– Мне же туда нельзя. Я девушка и все такое.
– На вахте никого нет. И потом, все так поступают.
Что это за «все», о которых он говорит? И как именно они поступают?
