Я прошла за ним через полутемный вестибюль в коридор. Он открыл дверь своей комнаты, включил свет. Внутри пахло мылом. Сколько я знала Цзиня, он очень заботился о гигиене. А вот постель оказалась не застелена. Я поставила сумку. В ней лежали остатки обеда. Хотелось надеяться, что едой не пахнет, но наверняка не скажешь. Мы стояли лицом к лицу, в некотором смущении.
– Хочешь выпить?
– Конечно.
Он достал бутылку виски. Черную, причудливой формы, в оплетке из золотых нитей. Выглядела она красиво и дорого, почти угрожающе в своем величии. Цзинь же смотрел на нее с полным хладнокровием.
– Подарок! – сообщил он.
– От…
Он слегка улыбнулся, но глаза при этом не потеплели.
– От отца. Для него красивые жесты – это все. Он редко бывает дома с семьей – но раз уж я сюда поступил, он счел необходимым это отметить широким жестом, мол, я хороший отец. Обозначить, что мы с ним связаны. По случаю вступления сына во взрослую жизнь. «Ну, сынок, ты теперь мужчина! Выпей виски за мое здоровье!» Или что-то в таком духе.
В лице его читалась горечь. Потом он расслабился. Налил нам обоим по чуть-чуть. Я выпила. Жидкость обожгла внутренности, но заодно и согрела.
– Виски, кстати, отменный, – добавил он с этой своей ироничной улыбкой, которую я так любила.
Он включил музыку – в комнате стоял отличный радиоприемник. Видимо, из-за выпитого голова у меня немного поплыла. Он скованно, неловко обнял меня за талию. Звучала какая-то европейская попса. Цзинь задвигался в такт, я попыталась ему подражать. У обоих выходило ужасно. Мы никогда раньше не танцевали вместе – я, собственно, вообще никогда не танцевала, только в раннем детстве. Мы оба смутились, потом захохотали.
Это было приятно.
Мы легли на кровать. Я была девственницей. Впрочем, про техническую часть секса знала, и хотя очень многое в мире меня пугало, секс был не в числе этих вещей. По крайней мере секс с Цзинем. Я подумала – может, вот и настал тот день, когда мне суждено лишиться девственности. Считалось, что это значимое экзистенциальное событие, особенно для девушки. Если бы Цзинь проявил инициативу, я не стала бы его останавливать. Меня это устраивало – более того, мне очень этого хотелось. Но вместо этого он потянул мою руку к привычному месту.
Закончив, мы еще полежали. Похоже, спиртное и интим лишь ненадолго рассеяли молчание – оно вернулось и грозило поглотить нас без остатка. Я ощутила разрывающую внутренности панику, поняла, что просто обязана что-то сказать – остроумное, игривое, умное, интересное, – чтобы приковать Цзиня обратно к себе. Я старалась сделать так, чтобы слова звучали беспечно, но при этом умудренно.
– Короче, у нас была лекция про этого, Достоевского. Я про него, конечно, и раньше слышала, но всегда считала, что это такой старомодный выпендрежник, из тех, что пишут про девушек в пышных платьях и джентльменов, которые разъезжают в каретах. Но когда вчитаешься, становится понятно, что он очень современный…
Я нащупала нить мысли, и стеснение исчезло без следа.
– И еще у него изумительные персонажи, и он очень здорово сводит их вместе – естественно и вместе с тем эффектно; столкновение разных странных и невероятных биографий… и как он описывает людей… от этого почти… больно!
Я была довольна, потому что все эти мысли долго зрели у меня внутри и только сейчас обрели форму. Я чувствовала, что сказала то, что хотела сказать.
Но, когда Цзинь мне ответил, голос его звучал невыразительно и абстрактно, как будто он хотя и выслушал меня, но в смысл не вник.
– Больно, – пробормотал он. – Можно подумать, он врач, а не писатель.
– Ну… я в том смысле… не совсем, я и не думаю…
Он сжал мою руку.
– Слушай, прости, пожалуйста, но в общем… эти парни, которых ты видела. Я договорился с ними встретиться. Тут в кампусе есть небольшой бар, называется «Восточный склон», парни туда ходят выпить пива.
Я прижалась к нему. Дотронулась губами до его шеи. Почувствовала, как Цзинь напрягся. Не отстранился. Но я ощущала, что ему хочется. После акта он вообще почти всегда притихал, уходил в себя, отстранялся.
Паника вернулась. Я попыталась придумать что-то еще, поинтереснее, но ресурс был исчерпан, голос прозвучал плаксиво, отчаянно:
– А еще немножко не побудешь? Мы же всю неделю совсем не виделись.
Едва слова сорвались с губ, я озлилась на себя за то, что произнесла их.
Цзинь ласково посмотрел на меня.
– Слушай, впереди полно времени. Давай на следующей неделе, когда все немного устаканится.
Он улыбался, голос звучал мягко, но при этом категорично. Меня отправляли восвояси. Я встала, поправила одежду, взяла сумку, обернулась, чмокнула его в щеку.
– Буду ждать! – ответила я, стараясь придать голосу как можно больше бодрости – последняя вспышка мучительно-надуманного энтузиазма, – а он уже мягко вел меня к выходу.
И мягко притворил за мной дверь.
Я несколько секунд постояла в вестибюле, собираясь с мыслями. Потом повернулась и совершенно бесшумно пошла прочь. Тут мне пришло в голову, что я ведь всегда была мышкой. Всю свою жизнь. Неудивительно, что ему интереснее с друзьями.
