Эти слова она произнесла совсем глухо.
– Думаю, на самом деле так оно было и к лучшему. Я с тех пор только классиков и играю. Пальцы у меня до сих пор движутся так себе, но мне нравится иногда сюда приходить. Без всяких серьезных задач – просто помузицировать немножко!
Она всхлипнула.
– Ой, ну надо же. Я тебе… очень сочувствую. Никогда бы не подумала. Ты так здорово играешь. Я в жизни такой прекрасной музыки не слышала, ну, в смысле…
Она робко подняла на меня глаза. Они полыхнули зеленью, острые и четкие черты лица слегка исказились. Я подумала: у нее, похоже, с головой не в порядке. Мысли понеслись вскачь. Крикнуть, позвать на помощь? Вызвать неотложку?
Но искаженное лицо вытянулось в косой улыбке – безжалостной, лукавой. Она посмотрела на меня так, будто не до конца верила в мое существование.
– Да я тебе просто мозги пудрю, Зайчишка-Плутишка! Не поняла, что ли? Мой ненаглядный папочка – такой же директор Китайского филармонического оркестра, как хирург или космонавт!
Тут на меня навалилось изнеможение.
– А зачем ты такие ужасы говоришь? У меня и так сегодня совсем скверный день.
В лице ее в первый раз мелькнуло сострадание.
– Ладно, Зайчишка-Плутишка. Я врубилась. Не хотела тебя расстраивать. Просто иногда… порю чушь.
Как на это ответить, я не знала.
Опустила глаза, прошла мимо нее.
– Ну, да, приятно было познакомиться, – промямлила я угрюмо.
Почувствовала, что она идет следом.
– Ну не надо так. Вот, возьми.
Я обернулась. Она сунула мне в руку какую-то карточку. Я инстинктивно взяла, рассмотрела. Такие штуки часто носили с собой китайские бизнесмены, чтобы хвастаться своим положением в фирме. Но на этой было написано: «Наглые налетчики мадам Макао».
Я поглядела на нее.
– Мадам Макао?
– К твоим услугам, – произнесла она хмуро, поклонившись, как на сцене. – Мы встречаемся каждую среду, обычно здесь, и придумываем, какой бы еще устроить Несносный Налет! И бываем в самых разных местах! Присоединяйся. Кто знает? Может, тебе и понравится.
В ту среду я к ней не пошла. В следующую тоже. Засунула карточку поглубже в карман, и память о незнакомке постепенно превратилась во что-то нереальное, в некое событие из сновидения. То было, безусловно, самое интригующее из всех моих университетских знакомств, но я все еще не могла думать ни о чем, кроме Цзиня и как ужасно будет его потерять. Я давно знала, что он меня умнее, начитаннее, увереннее, но в школе я всегда надеялась, что смогу до него дотянуться. А теперь мы оказались среди самоуверенных молодых задавак, и у меня в голове засела мысль, что Цзинь будет стремительно прогрессировать, а я нет. Что он найдет себе друзей поинтереснее и пообщительнее – и тем не менее я, точно ребенок, топающий ногой, бесилась от самой этой мысли. Я снова и снова изобретала способы произвести на Цзиня впечатление: сказать что-то очень умное, подарить ему любимое его удовольствие новыми разнообразными способами. Но после того первого раза он больше не приглашал меня к себе в комнату.
Я выяснила его расписание – оно висело на доске объявлений. Старалась в нужное время появляться в кампусе, намеренно проходила мимо него, когда шла на семинары. Мы иногда обедали вместе. Но несмотря на все усилия, я видела, что он все больше отдаляется – день за днем, час за часом. Сама же я не могла умерить собственных чувств. У нас за плечами было общее детство. Наши интеллектуальные пристрастия совпадали. Я столько раз трогала его
Но чем дальше, тем мучительнее становилась ситуация. Стоило мне его увидеть, сердце пускалось вскачь, вот только теперь не от радости, а от страха. Когда мы пересекались в кампусе, я старалась говорить бодро и беспечно, но на все мои рассуждения получала односложные ответы. Цзинь будто бы смотрел сквозь меня, стеклянным отстраненным взглядом. В голосе чувствовалось знакомое мне безразличие, и теперь к нему добавилась обескураживающая холодность. Я чувствовала сухой жар во рту, сердце сжималось, слова, которые я с трудом подыскивала, застревали в горле. Чем отчаяннее я пыталась заговорить, тем труднее становилось хоть что-то сформулировать. Меня охватывала молчаливая неотступная паника – как будто на шее постепенно сжимались незримые пальцы.
Я все время думала про Цзиня, он являлся мне в снах. Иногда мне снилось наше детство, рядом были Цзянь, Ван Фань и другие – они не изменились совершенно. Если мне снился Цзинь, то и он был прежним: тихим задумчивым мальчиком, в котором лишь слегка проглядывала жестокость – мальчиком, странные причуды которого напоминали причуды его же, но повзрослевшего. Мальчика, который плохо вписывался в компанию, но его это, похоже, не смущало. Но если я во сне подходила на него посмотреть, черты его тут же скрывала тень. Я знала, что это он, по знакомым голосу и осанке, но чем больше я вглядывалась в его лицо, тем сильнее меня пугала эта тьма.
