Наконец однажды вечером вся эта история разрешилась. Цзинь все чаще проводил время со своими двумя друзьями – я выяснила, что их зовут Айго и Сылэ. Я целыми днями болталась по кампусу в надежде пересечься с Цзинем и одновременно боясь этого до ужаса. Особых денег у меня не водилось, и, пока другие студенты сидели в барах и кафетериях, я бродила туда-сюда при свете солнца, радуясь траве и ощущению тепла на коже. Но в тот день заморосило, а кроме того, уже подступали серые сумерки.
Я дошла до бара «Восточный склон». Толкнула тяжелую дверь, очутилась в облаке табачного дыма и грохоте басов – какая-то группа, состоявшая из потных, сбившихся в тесную кучу музыкантов, выступала на сцене в ярком свете прожекторов. Цзиня я увидела сразу – вместе с двумя другими он устроился в дальнем конце, изо рта свисала сигарета. Раньше я не видела, чтобы он курил. Я подходила к нему с нервным трепетом, какой испытываешь, подходя к незнакомому человеку. Увидев меня, он приветственно кивнул и улыбнулся, вот только до глаз улыбка так и не дотянулась.
Друзья его вежливо мне кивнули. Некоторое время мы постояли, наблюдая за музыкантами. Я заметила, что Цзинь не только курит, но и дергает головой в такт музыке. Мне он показался новым человеком, к которому необходимо приспособиться. Впрочем, приспосабливаться мне было не впервой. К Цзиню. К маме. К учителям. Единственный человек, рядом с которым я могла быть собой, покинул этот мир.
Я посмотрела на Цзиня и растянула губы в обаятельной, совершенно непринужденной улыбке. Тоже задвигалась в такт музыке. Вот только музыка мне казалась громкой, назойливой, электрогитары будто соскребали кожу с головы. Когда я заговорила, голос звучал пискляво и слабо, срывался на визг – я пыталась сделать так, чтобы меня услышали поверх резких металлических звуков, которые раскатывались по залу и ревели у меня в ушах.
– Слушай, а это клево. Я от этого прямо… прямо тащусь.
Клево? Тащусь? Раньше я хоть раз употребляла эти слова?
Цзинь чуть заметно повернул голову. И ничего не ответил.
Я сказала что-то еще. Улыбка его угасла. Он постучал себя по ушам. Давал понять, что не слышит, хотя я и знала, что слышит. Я знала, и он знал, что я знаю. Потому что это читалось по выражению его лица – в глазах вспыхнули злые искорки. Я осталась стоять, глядя на него в недоумении. Один из его приятелей откашлялся. Я повернулась к нему в полной ярости. Если честно, я ждала, что Айго и Сылэ будут ухмыляться, что все трое начнут ржать над моим убожеством – явилась тут истеричка, животики надорвешь, – и в результате узы их мужской дружбы только станут крепче.
Но взглянув на двух спутников Цзиня, я увидела жалость в их глазах.
В последний раз посмотрела на Цзиня, вгляделась в его лицо – понимает ли он, что я сейчас чувствую. Хотелось закричать. Хотелось хранить молчание. Я выскочила из бара в ночь. Немного прошлась, музыка превратилась в прерывистый гул, потом стихла вовсе. Ноги у меня устали, но я тащилась дальше, в темноте обходила кампус по периметру – множество бесконечных кругов, которые смывал дождь. Я видела в зданиях стоявших кучками людей – они разговаривали, смеялись, внутри существовал свой обособленный мир, от которого я была отделена незримой преградой.
Подумала про бабушку. Из всей родни она сильнее всех хотела, чтобы я поступила в университет, она рассуждала об этом вслух, хотя никогда не ценила книг, библиотек, знаний. Но бабушка считала, что я тем самым обеспечу себе лучшую жизнь, а еще она верила в то, что я способна совершать великие дела, что я увижу мир, чего не довелось ни ей, ни моим родителям. Бабушка в меня верила. И что бы она подумала обо мне сейчас – как я прячусь в тени, с намокших волос капает вода, угрюмое сочетание сырости и жалости к самой себе. Уж она бы нашлась что сказать, в этом я не сомневалась.
Я засунула руки в карманы, просто чтобы их согреть, и нащупала измызганную карточку: «Наглые налетчики мадам Макао».
После той нашей умопомрачительной встречи я вспоминала ее не раз, но мысли мои были заняты Цзинем, и я не могла думать ни о чем другом. Но сейчас она снова встала у меня перед мысленным взором – кошачьи глаза, улыбка с налетом жестокости. Я очень остро ощущала свое одиночество, очень себя жалела – капли дождя повисали на волосах, капали с носа. И тут до меня вдруг дошло, что я не полностью отделилась от жизни кампуса. Эта девушка куда-то меня пригласила. Пригласила прийти в среду вечером. Как раз и был вечер среды. Может, она просто хотела надо мной поиздеваться. Ее же не поймешь. Тем не менее она пригласила меня присоединиться к ней и к ее «налетчикам». И даже если там окажется очень странно и неловко, всяко мне не будет хуже, чем сейчас.
Я вернулась в знакомое здание. Толкнула тяжелую дверь.
В просторном зале в прошлый раз стоял полумрак и гуляли тени; сегодня он был великолепно освещен. В нем находилось девять-десять человек, в центре внимания были двое юношей. Один тряс чем-то вроде дубинки, другой смотрел на него свирепым взглядом.
– Не смей! – произнес тот, что поменьше, визгливым голосом.
