Он снова повернулся к телевизору. Изображение было слегка размытое, но я узнала выступающего. Его звали Ху Яобан, и он был членом политбюро – центрального органа коммунистической партии Китая. Он отличался от других политиков. Поддерживал программу борьбы с коррупцией, направленную против самых разжиревших партийных хорьков. Выступал за децентрализацию политического аппарата, а еще ходили слухи, что он предлагал перейти к более западной и демократической модели правления.
Наверное, именно поэтому за пару лет до того его сместили с поста генерального секретаря компартии, но он явно оставался очень популярной фигурой, считалось, что во внутренних кругах хотят сохранить его расположение. В тот вечер он говорил о реформе образования. Из самой речи я не запомнила почти ничего, лишь то, что Яобан, как и большинство китайских политиков, показался мне невообразимо старым. Еще я запомнила, что он много улыбался – и это отличало его от других, по большей части мрачных и угрюмых.
Я ушла к себе. В тот вечер в нашем доме было на удивление тихо. Сквозь ночную тьму водянисто мерцал серебряный свет луны. Я посмотрела на запад, в сторону площади Тяньаньмэнь и Запретного города. Подумала про Цзиня – я тогда много про него думала, – почувствовала привычный укол тоски и стыда. Вспомнила жалость на лицах его приятелей. Цзинь сейчас где-то там в этой ночи, возможно, в одном из баров рядом с кампусом или в общежитии – общается, обретает новый опыт, а я сижу тут, такая несчастная и одинокая. Я шмыгнула носом, а потом успокоилась. Неважно, сколько новых знакомых у него появится, насколько они окажутся интересными и утонченными, – есть одна область, в которой они не могут со мной конкурировать.
Я – часть самых ранних воспоминаний Цзиня, он – часть моих; мы знали друг друга чумазыми ребятишками, которые вместе носились по улицам и паркам, создавая свой собственный воображаемый мир, какой бывает только у детей. Однажды летним вечером мир этот разбился вдребезги, его уничтожили полицейские, рассадив нас по камерам-одиночкам, однако в здание полиции мы с Цзинем вошли вместе. И с тех пор так или иначе были вместе всегда. Мне казалось, что с самых ранних дней в наши жизни вмешивалась некая космическая сила, поэтому, несмотря на все его новые знакомства и переживания, никто никогда не станет для него тем, чем была я, ведь сама судьба вплела наши с Цзинем ниточки в ткань жизни друг друга.
И тут на меня нахлынуло какое-то первобытное чувство: истории, моя и Цзиня, вдруг показались мне настолько же значимыми и интересными, как и то, что описывали в своих произведениях великие мудрецы и драматурги. Я вспомнила, что сделал для меня Цзинь в тот страшный вечер много лет назад, как он взял вину на себя, – и ощутила любовь и жалость к ребенку, которым он был тогда, и к мужчине, которым он стал теперь: неодолимая грусть зародилась глубоко внутри, объяла меня полностью. Никто не станет для него тем, кем стала я, а для меня никто не станет тем же, кем и он. Так и светясь от любви и воодушевления, я взяла ручку, листок бумаги и стала писать. Писала про наше детство, рассказывала Цзиню, что меня всегда тянуло к нему, даже когда мы дрались и скандалили. Писала, что я уже тогда видела в нем его особые качества, знала, что он не такой, как все: особенный, отважный, умный. Писала, что следила за его взрослением, видела, как он превращается в зрелого человека, знала, что он уйдет в большой мир ради великих, невероятных свершений. И самое мое пламенное желание – быть с ним рядом.
Слова обожания лились потоком, я писала и плакала от счастья. Одновременно меня захлестнула невыразимая жалость к мужчинам и женщинам, которым так и не довелось познать любви, какую познала я. Я подумала про маму, про ее отстраненность от папы, и меня объяло сострадание – я подумала, что причины ее резкости и мелочности именно в ее несчастье; она за всю свою жизнь никогда не ощущала той истинной связи с другим человеком, которая существовала между мною и Цзинем.
Я засунула письмо в конверт не перечитывая. Вышла на улицу, дошагала до почтового ящика. Осень еще не кончилась, но ночной воздух уже был довольно студеным. По дороге что-то все время касалось моего лица – не вполне дождь. В тусклом свете уличных фонарей было видно, что с неба падает первый снег, но снежинки совсем малы, чуть больше пылинок. В Пекине снегопад – большая редкость, я моргнула от удивления. Какая же тишина стояла на улицах. Я на миг задержала дыхание, а снежинки плясали и кружились в оранжевом свечении на фоне пустот и провалов более глубокой тьмы. Я вдруг подумала о том, как прекрасен наш мир и как в нем при этом странно и одиноко. Бросила письмо в ящик, вернулась домой.
