Несколько дней прошли в лихорадочном ожидании. Я не наведывалась к Цзиню в общежитие; как обычно, посещала лекции и семинары. Вот только ни на чем не могла сосредоточиться, и, хотя зима уже стояла на пороге, мне постоянно было зыбко и душно, как в очень влажный летний день. Преподаватели рассуждали о литературе и обществе, о Чехове и Цао Сюэцине, но мысли мои постоянно уносились прочь. Я думала про Цзиня, про то, как улыбка смягчает черты его лица, про его критическое мышление и его доброту. Проигрывала в голове разные сценарии: мы встречаемся за бокалом вина и ужинаем при свечах – и во всех этих вымышленных сюжетах я всегда выглядела лучше, чем в жизни: искушеннее, интеллектуальнее, а главное – увереннее в себе. Я представляла, как вспыхнут его глаза – легкое смущение, неловкость, которая в нем чувствовалась постоянно, эта его скрытая уязвимость, о которой знала одна только я. Представляла, как он улыбнется от радости, очарованный моей изысканностью и непосредственностью; как я удивлю его тем, что сумела создать себя заново.
Иногда сердце подкатывало к горлу. Я останавливалась прямо посреди кампуса и резко втягивала воздух. Точно ли я отправила это письмо? Я пыталась вспомнить дословно, что именно там написала. Может, слишком сентиментально, слишком откровенно? Стоя в солнечном свете посреди кампуса, я чувствовала, как лицо искажает нервная улыбка – на меня одновременно накатывали и жуткое смущение, и невероятный восторг, потому что было что-то изумительное в том, что я претворила свои чувства в слова, запечатала в конверт, отправила во внешний мир. Обратного пути не было, и это давало мне свободу действий. Смутят ли Цзиня мои откровения? Или он ощутит искру истинной сути наших с ним отношений, которые выпали у него из виду в круговороте и новизне университетских будней?
Я то вливалась в поток этих мыслей, то выныривала из него – и вдруг заметила Цзиня: он выходил из кафетерия. В молодости, если вы влюблены, вы впиваетесь взором в своего возлюбленного: его образ – каждая повадка, каждая поза – становится своего рода умозрительным Брайлем, фактурой, которую ум ваш способен распознать едва ли не физически. Так что Цзиня я узнала еще до того, как увидела его лицо.
В тот же миг он повернулся и тоже увидел меня. Скованно улыбнулся, хотя глаза глядели доброжелательно. Поколебался, поэтому я сама подошла к нему – солнце стояло в небе у него за головой, лицо скрывала пятнистая тень. Хотелось его обнять, но, приблизившись, я заколебалась, и он тоже. Мы стояли в полуденном свете и моргали, глядя друг на друга.
– Я хотел с тобой поговорить. Мне нужно кое-что тебе сказать.
Я почувствовала трепетание сердца.
– Письмо. Я… слишком увлеклась.
Он положил ладонь мне на предплечье, заставляя замолчать. Заговорил негромко, но с жаром – и от его слов сердце мое пустилось в пляс.
– Нет, письмо очень славное, я его оценил. Несколько раз перечитывал. Я хочу, чтобы ты знала: я тоже очень ценю наши отношения. Потому что понимаю: что бы ни случилось в этом мире, где бы я ни оказался, ты всегда будешь моим якорем. Потому что знаешь мое прошлое. И понимаешь, кто я такой на самом деле.
Он ласково меня обнял. Я поцеловала его в шею. По телу прошла волна наслаждения. Я почувствовала, как слезы навернулись на глаза. На такой ответ я не смела и надеяться. Даже подумала, не стоит ли себя ущипнуть, вдруг мне все это снится, но если даже и так, не просыпаться бы подольше.
Цзинь отстранился, посмотрел на меня.
– Можно я покажу тебе одну вещь? Расскажу, чем занимался?
Я кивнула.
– Идем сюда.
Мы прошли через несколько зданий, зашагали по обсаженной деревьями аллее.
– Куда мы идем?
– Мы… в Треугольник! – выпалил он.
Я вспомнила, что про Треугольник рассказывал Минь. Место, где студенты вешают листовки и объявления.
– Там ведь протестуют против «Гасим свет», да?
Цзинь резко остановился, посмотрел на меня. Я увидела, что на лице его мелькнуло разочарование. Но потом к нему вернулось хорошее настроение.
– Так ты об этом слышала?
– Кое-что.
– Ну, мы пришли.
Мы оказались в очень симпатичном месте. Я ждала чего-то погрубее, чего-то откровенно молодежного – граффити на стенах, американского рэпа. Чего-то откровенно политизированного. Но место было очень даже милое. В центре Треугольника стоял по кругу забор из сетки. Внутри росли две стройные красивые сосны, от которых исходил резкий, сладковатый смолистый запах. С одной стороны кто-то поставил большую доску для объявлений. Рядом с ней кучковалось множество студентов – они разглядывали, что там написано.
При виде Цзиня несколько человек приветственно подняли руки, расступились, пропуская нас поближе. Встав у доски, Цзинь обратился к ним:
– Мы все знаем, что администрация требует, чтобы мы гасили свет. Гасите свет – интересная концепция, да? Когда свет погашен, невозможно ни видеть, ни думать – сидишь во тьме, а значит, не можешь и действовать!
