Раздался одобрительный гул. Цзинь говорил негромко, но с той непринужденной уверенностью, которая отличала его еще в детстве, с той же инстинктивной убежденностью в своей правоте. Только теперь у него, кроме меня, появились и другие слушатели.
– Как мне кажется, речь не только о Пекинском университете. Думаю, этот подход – более общее зло. В какой-то момент свет погас, наш политический энтузиазм поутих, и мы как народ прекратили продуманно и осознанно двигаться вперед. Но мы с вами – новое поколение. И мы патриоты. Поэтому наша с вами задача… снова повернуть выключатель!
Толпа молодых людей взорвалась аплодисментами, я тоже захлопала, закричала. Я всегда знала, что Цзиня ждут великие свершения, а теперь то же самое открывали для себя и другие. При этой мысли мне захотелось прижать его к себе, потому что он все-таки был прежде всего моим, а потом уже чьим-то еще, а кроме того, меня обуревала непомерная гордость и захлестывало счастье: другие увидели в нем то, что я смогла разглядеть уже давно.
Цзинь посмотрел на меня, смущенно улыбнулся.
– Именно поэтому я готов стать вашим представителем в Комитете студенческого актива!
Снова приветственные крики. А я вдруг затрепетала. Цзинь говорил очень радикальные вещи. Я посмотрела на плакаты на доске, на лица – устремленные к небу, юные, чистые, светящиеся надеждой. Подумала про папу, про то, как много лет назад он привел меня к другой стене, туда, где каждый тоже мог высказать свои мысли. Но я не забыла, каким грустным и затравленным он тогда выглядел: на лице у него почти не читалось надежды, одна лишь растоптанная, убитая любовь. Это воспоминание было у меня одним из самых драгоценных – и самых горьких. Папа теперь очень редко со мной разговаривал, но, с другой стороны, он почти никому не говорил ни слова. Часто казалось, что он полностью погружен в себя. Мысль эта была подобна святотатству, но мне было бы мучительно, если бы Цзинь тоже стал забитым и растоптанным, лишился полноты своей личности – как это произошло с папой. Я с самого детства понимала, что, несмотря на «служение» благополучию граждан, китайское государство иногда метет метлой без всякой жалости.
Впрочем, в этой компании было не до таких мыслей. Энтузиазм студентов просто бил через край. Я заметила, как к Цзиню подошли Айго и Сылэ – они все трое с самого поступления были не разлей вода, – да и вообще вокруг него собралась целая компания, победоносным напором оттеснив меня в сторону. Я вслед за ними направилась в один из университетских баров. Заказала выпивки. Цзиня окружили студенты – среди них я заметила несколько очень красивых девушек. Я знала, что Цзинь не из тех, кому легко вскружить голову, он другой по натуре, но не могла не предаться самоуничижению. Пыталась перехватить его взгляд, но так и оставалась невидимкой. После пары бокалов чувства мои превратились в смесь безрассудства и решимости – я протолкалась сквозь толпу к Цзиню поближе.
Тут он в первый раз за все время слегка смутился: до того говорил без запинки, лицо сияло, но стоило мне оказаться рядом, он смешался и, похоже, потерял нить рассуждений.
– Можно тебя на минуточку, Цзинь? – спросила я негромко.
– Конечно.
Мы вышли из бара на холодную улицу.
– Ты в порядке? – спросил он, но я не могла не заметить и поджатые губы, и легкое недовольство на лице.
– Ты совершенно изумительно выступал, – сказала я. – И я очень рада, что ты здесь счастлив, что ты сумел обрести свое… место и что ты…
Я умолкла. Речь выходила какой-то бессвязной. Я сбилась.
Он явно смутился.
Я вытянула руку, провела по его щеке.
И тут он скривился.
Выражение боли на лице, недовольство; оно искрой прожгло мне мозг.
– Послушай. Я тебе уже сказал, как много ты всегда будешь для меня значить. Но сегодня я привел тебя сюда показать, что у меня есть другая страсть. Ее я обнаружил у себя внутри. Меня неодолимо тянет в политику.
Эти слова он произнес с обычным своим красноречием, но мне показалось, что он обращается поверх моей головы к незримой толпе.
– Ты такая умная, талантливая. А это…
Он смущенно, по-мальчишески усмехнулся, и, хотя внутри у меня все трепетало, я невольно улыбнулась тоже.
– Это тебе, с твоим чистым сердцем, наверное, покажется смешным, но политика для меня теперь… высшее призвание! Я в какой-то момент понял, что создан именно для этого. Именно в этом мое предназначение! Просто раньше я этого не сознавал. Вот только… я больше не уверен, что могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь.
Я почувствовала, как внутри затянулся узел ужаса.
Цзинь бросил на меня тоскливый взгляд.
– Я не уверен, что мы и дальше сможем быть вместе в традиционном смысле. Мне бы очень хотелось жить с тобой прежней жизнью, но из-за этого призвания я боюсь…
На лицо его набежала тень.
– Я боюсь, что, если я и дальше буду говорить так же открыто, все может для меня кончиться очень плохо. Став глашатаем воли студентов, я иду на большой риск.
От мысли о том, что ему может грозить опасность, слезы навернулись мне на глаза.
Он дотронулся пальцами до моих щек.
