– Все так говорят. Что, мол, не будь ты такой серьезной. Спрашивают, ты что, шуток не понимаешь? В результате ты чувствуешь себя тупой занудой, даже если от их действий тебе действительно больно. Этот тип наш преподаватель. Если бы он меня увидел, меня бы выперли. Университет… сейчас… здесь… для меня это единственный шанс.
Голос мой оборвался. Хотя я в последнее время и пропускала семинары, потому что была слишком занята Цзинем… но в тот момент мне стало ясно, насколько для меня важно получить диплом. Мама относилась к этому скептически, а вот бабушка всегда мечтала о моем поступлении. Она понимала, что университет – пропуск в другую жизнь. И всегда хотела, чтобы я жила иначе.
Взгляд мадам Макао смягчился.
– Единственный шанс?
– Да, – ответила я шепотом.
Она немного подумала, а потом коротко кивнула.
– Кажется, я тебя понимаю, – произнесла она негромко.
За все время нашего знакомства она единственный раз выдавила из себя что-то похожее на извинение. Но, по сути, не извинилась. Просто снова пододвинула ко мне стакан. На сей раз я его взяла. Мне необходимо было чем-то занять руки. Вскипевшие чувства меня просто ошеломили, а теперь я еще и смутилась.
Мы потягивали напитки, настороженно глядя друг на друга. Напряжение спало. А потом отхлынула злость. И я вдруг поняла, что мне всего этого не вынести. Да и Макао, сидя напротив, выглядела подавленной, едва ли не грустной.
– А почему именно он? – промямлила я.
Она, видимо, ушла в свои мысли, потому что глянула на меня с изумлением.
– Заслужил. Дерьмо он.
Я подумала про этого пожилого человечка: залысины, животик, брыли – даже в сумерках он выглядел рыхлым, поношенным, совершенно обыкновенным. Не могла я представить себе мадам Макао с таким.
Посмотрела на нее.
– Да нет… ну, в смысле… Как у вас вообще что-то началось? В смысле, он же гораздо старше и с виду… ну, с виду…
Тут она поморщилась и легонько, невольно прикусила нижнюю губу.
– Когда я поступила в университет, я, как и ты, изучала литературу, ясно? Потом перевелась на драматургию, но сперва была литература. Он у нас преподавал. Поэзию…
Она умолкла. Еще раз пригубила стакан.
– Заинтересовался моей работой. Сказал – у меня есть задатки. И… мне он показался симпатичным!
Она отхлебнула, шумно выдохнула; лицо ее заострилось, снова стало жестоким, язвительным.
– Мне-то на него было глубоко наплевать. У меня тогда находились занятия поинтереснее. Но водить его на поводке оказалось интересно. Ну, и еще мне иногда нравилось немного над ним поиздеваться. Напомнить, кто тут главный, ты, дряблый кусок дерьма!
Она хихикнула – холодно, безжалостно. А потом лицо ее вдруг смягчилось. Она кокетливо посмотрела на меня, только блестящие зеленые глаза так и остались проницательными и буравили, как и обычно, до самых недр души.
– А тебе правда противно, когда я тебя называю Зайчишкой-Плутишкой?
– Даже не знаю. В принципе, ничего страшного. Когда я была маленькой, один мальчишка меня звал вонючей попой – так что второе прозвище всяко лучше первого!
Она хихикнула, и я против воли рассмеялась тоже.
Макао посмотрела на меня, улыбка все играла на ее лице.
– А я ведь так и не спросила, как тебя зовут на самом деле. Как тебя зовут на самом деле?
Собственное имя показалось мне странным, сокровенным. Но, выговорив его, я испытала неподдельное облегчение, как будто все те чувства, что долго копились внутри, наконец-то ослабили хватку.
– Меня зовут… Лай! А тебя?
– А меня Аньна. Рада знакомству, Лай!
Они моргнула и улыбнулась. И в этот момент будто бы увидела меня по-настоящему. Первой из всех в университете.
Тот вечер я помню совсем плохо. И не то чтобы мы так уж много выпили. В какой-то момент сидели и хихикали над этим пожилым преподом с трясущимся животом – как он верещал, что будет мстить. Но мне было важнее другое: впервые за все время, проведенное в университете, я обзавелась подругой. Домой я добиралась долго, автобус тащился по центру к окраинам, и, когда я наконец вошла в квартиру, было уже поздно, стояла тишина. Без бабушки квартира не просто стала просторнее, но и тени сделались длиннее, а молчание по вечерам непроницаемым. После бабушкиной смерти осталась гулкая пустота, поселившаяся с нами безвылазно, пусть даже я и не всегда ее осознавала. Никто не знал, как ее заполнить. Проходя через прихожую, я услышала, как скрипнула дверь в комнату братишки. Заметила его силуэт под одеялом, глаза закрыты – во сне они казались даже больше, – лицо юное, гладкое, и в тот момент оно выражало полный покой. Цяо не то чтобы похрапывал, для этого он был еще мал; просто воздух чуть задерживался у него в носу, получалось легчайшее посвистывание. Внутри у меня что-то тронулось – братишка был таким безупречным, непорочным, но снаружи его ждал циничный и коварный мир, при этом беспощадный и бескрайний. В душе всплеснулись чувства: потребность удержать набегающую волну, защитить его любыми силами, чтобы он спал вот так вот всегда – по-детски, мирно, беззаботно. Порыв был силен, но я ощущала его абсурдность. Его обреченность.
