Я посмотрела на нее. Внутри всплеснулось сострадание. Я сосредоточилась, пытаясь как можно точнее сформулировать свою мысль. Голос звучал мягко, негромко, но надеюсь, что убедительно.
– Я считаю, что вы с папой добились очень многого. По-моему, любовь не сводится только к романтике и поэзии. Ее суть – оставаться вместе даже в самые страшные времена. Я очень надеюсь, что у нас с Цзинем будет хотя бы что-то из того, что есть общего у вас с папой!
Несколько секунд она вглядывалась в меня, едва ли не задумчиво. А когда заговорила, я хотя и разбирала слова, но не могла постичь их смысл.
– Ах ты, дурочка, дурочка, – произнесла она тихо. – Да что ты вообще знаешь о жизни?
Тут я услышала какое-то сипение. Поняла, что звук этот доносится из моего собственного горла. Моргнула, глядя на маму. Облик ее расплылся. Я повернулась, вышла за дверь.
Потом остановилась. Вытерла глаза. Сделала два глубоких вдоха.
И вернулась на кухню.
Она выливала себе в бокал последние капли вина. Снова повернулась ко мне – лицо заострившееся от презрения и одновременно очень усталое.
– Если ты собираешься устроить истерику, сейчас не самое подходящее время. Твой брат ее сегодня уже устроил, и я очень устала.
Я подошла к ней. Руки тряслись. Посмотрела ей в глаза. Я очень редко смотрела людям в глаза. Она отвернулась, потом снова взглянула на меня.
– Ты… ведь, наверное… ну, наверное, когда-то ты все-таки… Когда ты по-настоящему…
– Когда я все-таки что? – спросила она, тихо вздохнув от беспросветной усталости.
Я потупилась и наконец-то произнесла, что хотела.
– Когда-то ты, наверное, все-таки меня… любила. Может, когда я была совсем маленькой…
Мамино лицо окаменело, в складке губ читался укор. Она еще несколько секунд смотрела на меня, мигая, как будто в смятении. Потом смерила меня взглядом, и тут внутри у нее что-то всплеснулось, я увидела слезы у нее на глазах. А потом она отвернулась и прошла мимо меня. Я пустила воду, сполоснула раковину. Из глубин дома донеслись звуки – какая-то пара, два человека, скандалили, а может, просто разговаривали, неразборчивые голоса просачивались ко мне сквозь тьму. Я закрыла окно. Выключила свет. Вышла из кухни, легла спать.
В следующий раз на выступление Цзиня я попала в начале декабря. Погода стала холоднее, но от этого сборище в Треугольнике показалось только уютнее; студенты жались друг к другу, делились виски и глинтвейном из термосов – настроение, как всегда, было приподнятым. При этом выглядели все даже серьезнее прежнего. «Гасим свет» – распоряжение руководства, протестами против которого Цзинь, по сути, и сделал себе имя, – должно было вступить в силу десятого числа. Так что проходила нешуточная проверка способности студентов влиять на ситуацию – через несколько дней мы узнаем, помогли ли наши выступления и протесты изменить то, что нам казалось неприемлемым. Всех обуревали оптимизм и надежда, и, когда Цзинь поднялся на корявую самодельную трибуну, мне показалось, что его гладкое и строгое лицо пылает во тьме. Раздались аплодисменты. Цзинь пару раз смущенно кивнул головой, потом коротким элегантным жестом вскинул руку. Гул тут же стих. Мне показалось, что Цзинь чувствует себя гораздо увереннее прежнего.
– Университет – не только то место, где мы получаем знания. После занятий многие из нас идут смотреть кино, по вечерам гуляют в парке. Некоторые из вас – уж скажу как есть – изредка даже заглядывают в местные бары ради менее здоровых развлечений!
Лицо его выглядело понимающим, однако на губах играла ироничная улыбка – и по небольшой толпе тут же прошел смешок. Я поняла, что тоже смеюсь. Раньше Цзинь выступал напористо, с безупречной логикой, теперь же прибегал к юмору, чтобы создать настроение, чего прежде не было. Но тут беспечная игривость перешла в нечто совсем иное:
– И куда бы мы ни пошли – в кино, в парк, в бар, – возвращаемся мы сюда. В университет. Идем в общежития, пусть даже просто для того, чтобы лечь спать. В этом все дело. Университет – не только место, где мы получаем знания. Для нас это еще и дом. Университет – не отец, и не политик, и уж всяко не диктатор. Это наш общий дом. Место, где мы все вместе живем общей жизнью. А у себя дома каждый человек должен иметь право на самостоятельность. Это самое простое и самое честное из всех человеческих прав. Вот этого мы и требуем – ни больше ни меньше!
