Я тихонько прикрыла дверь – щель сузилась и исчезла.
Стала пробираться дальше.
На кухне горел неяркий свет. Я увидела ее силуэт у открытого окна, кончик сигареты светился во мгле. Мама прислонилась к раковине, рядом с нею стоял бокал вина. Она чуть повернулась, и, хотя выражения ее лица мне было не разглядеть, я поняла, что она заметила мое присутствие.
– Ты что-то возвращаешься все позже и позже, – отчеканила она негромко и язвительно. – Похоже, веселая у тебя жизнь в этом твоем заведении.
Слова «университет» она никогда не произносила. Как будто оно вызывало у нее тошноту. Как будто нынешний этап моей жизни не стоил даже ее презрения. При этом я знала, что она хвастается соседкам: дочь поступила в Пекинский университет.
Я зашла на кухню.
– Где папа?
– В кабинете, где же еще?
Она выдула мягкое легкое облачко дыма. В кухне еще было тепло после вечерней готовки, но в открытое окно прокрадывался уличный холод. Снаружи висело выцветшее соседское белье: красное, зеленое, синее, цвета приглушены темнотой, истаяли до бледной тени. Мама постучала по сигарете, частицы пепла полетели наружу, в сгущающуюся тьму. Мама скользнула по мне взглядом – беглым, безразличным, с легким налетом неодобрения. Я переминалась с ноги на ногу, думая, как бы от нее сбежать, однако в нынешнем своем облике – в руке сигарета, рядом бокал вина – она показалась мне не лишенной некой загадочной элегантности.
Она, разумеется, оставалась моей прежней мамой. А ведь когда-то она была моей ровесницей и, возможно, у нее были те же мысли, что и у меня. Те же надежды. Я посмотрела на нее. Мне она всегда казалась немолодой, а тут я вдруг сообразила, что когда-то она, видимо, была ослепительно красивой девушкой. Я знала, что сама невзрачна: в хороший день, если повезет, меня могли назвать привлекательной. А вот она… я видела это с такой ясностью. Даже усталость и пресыщенность, плоды опыта, не могли затмить ее красоты и даже подчеркивали ее четкие суровые контуры.
Мама смотрела на меня безжалостным взглядом.
– Ты что ищешь?
Я что-то пробормотала. Попятилась к двери.
– Не будь ты такой нюней. Выпей со мной.
Я глянула на ее бокал. Бутылка стояла рядом.
– Ты про вино?
Она улыбнулась. Впервые на моей памяти на лице ее отразилось что-то похожее на нежность.
– Про него. Ты же наверняка выпиваешь в этом своем заведении! Уж я-то знаю, что тебе не впервой.
В словах звучал укор, но к нему не примешивалась эта ее вечная душераздирающая мелодрама. Только проницательность и приятие. Мне мама показалась не такой, как обычно, более настоящей.
Я кивнула.
Она вытащила из буфета бокал, наполнила его. Вручила мне и улыбнулась – улыбка водянистая, подернутая сожалением.
– Знаешь, что сегодня за день?
– Нет.
– У нас с твоим папой годовщина свадьбы. Мы двадцать лет вместе!
– Поздравляю, мама!
– Спасибо, дочь.
Голос был лишен выражения, однако она подняла бокал. Пригубила. Изящно, как и всегда. Тут я вдруг поняла, что она, похоже, здорово пьяна. Спиртное она пила редко.
– Это, надо сказать, достижение. Твоя бабушка, которую ты так обожала, была решительно против. Твоего отца она считала ни на что не годным книжным червем. Дай ей волю, вы с братом никогда бы не появились на свет.
На ее лице появилась странная улыбка.
Я поморщилась.
– И почему ты ее не послушалась? Почему вышла замуж за папу?
Мама вроде как расслабилась. Сделала последнюю затяжку, затушила сигарету в раковине. Отхлебнула из бокала, веки затрепетали.
– Как вкусно, как замечательно.
Я ждала. Она снова сосредоточилась, но на меня не смотрела. Собиралась с мыслями. А когда заговорила, голос звучал отчетливо, осмысленно, без тени опьянения.
– Твой папа принадлежал к миру, в который меня очень тянуло. У него были идеи. Серьезные идеи. Я в университете не училась, но в какой-то момент была немного похожа на тебя. Можешь не верить. Но это правда.
Она взглянула на меня, и я увидела в ее глазах что-то похожее на мольбу, чего никогда не видела раньше.
Потом взгляд расплылся. Голос зазвучал мягче.
– Твой папа не был красавцем. Да и обаянием не обладал. Но в нем чувствовалась… особая доброта. Мне это нравилось. Потому что это о многом говорило. Особенно учитывая то, какими жестокими бывают мужчины.
По лицу ее пробежала тень.
Потом оно опять посветлело.
– Вот я и стала за него бороться. Мне, видимо, тогда больше ничего не оставалось.
Она устремила взгляд куда-то поверх бокала – в давнее время, разглядеть которое мне было не по силам.
Улыбнулась. В тот момент она выглядела беззащитной и очень красивой.
– Знаешь, раньше он на каждую годовщину дарил мне букетик из цветов вишни и вкладывал туда стихотворение. Стихи были плохие, корявые – даже я это понимала. Зато от души.
Я почувствовала, что тоже улыбаюсь.
– А знаешь, что он подарил мне в этом году?
– Нет. Что?
– Ничего.
Она отвернулась, снова поднесла бокал к губам.
– Я знаю, он не во всем виноват. Один бог знает, что с ним творили там в этом месте. Во время «культурной революции». Но если бы он был немножко более… если бы попытался вернуться к нормальной жизни…
Она обреченно умолкла.
