Студенты разразились аплодисментами. Я торопливо записывала основные мысли. По счастью, Цзинь никогда не был многословен – после своей речи он спустился с трибуны той же походкой, какой мог прогуливаться в парке, выглядя почти рассеянным и будто бы не слыша аплодисментов. А на меня накатила волна привычной тоски. Он представлял из себя все то, чем я не являлась, но чем мечтала стать. Он шел по жизни невозмутимо, будучи неотъемлемой частью этого мира, шел с естественной, безотчетной безмятежностью. Цзинь был человеком легким, он не замечал чужого осуждения и неодобрения. С момента поступления он еще прибавил в росте – стал даже более нескладным и долговязым, чем раньше, – однако харизма будто бы делала его невесомым. Я иногда гадала, сознает ли он сам ее наличие.
У той, что выступала за ним, харизмы не оказалось ни на йоту. Большеротая малявка, ростом даже меньше меня. На ней были огромные очки в черной оправе, нелепо утяжелявшие лицо. Говорила она пискляво, запиналась, заикалась – казалось, что произносить слова ей удавалось, только мобилизовав все силы своего крошечного тельца. Однако, несмотря на абсурдную внешность, смотрели на нее доброжелательно, ибо всех в тот день обуяло чувство солидарности.
– Я хочу… ну, то есть хотела бы… короче, я прочитаю вам несколько строк из моего любимого стихотворения. Его написал великий поэт, которого многие из вас наверняка знают, Шандор Петёфи.
Она моргнула, и даже в сумерках я заметила, что глаза ее блестят от слез. Мне было за нее неловко, я отчетливо ощущала, насколько она нелепа. Да, университетское начальство действовало бездумно и авторитарно, пытаясь что-то навязывать студентам, мешать их деятельности, загонять их спать в десять вечера. Это, разумеется, неприемлемо и гнусно. Но взывать в ответ к любви, свободе и смерти? Бред какой-то.
Девушка поправила свои громоздкие очки – казалось, что они давят ей на переносицу. И снова заговорила, визгливо и с запинками:
– Я… с большим уважением отношусь к мнению предыдущего оратора…
Она кивнула в сторону Цзиня. Он стоял в паре метров от меня и в ответ улыбнулся, коротко, но благожелательно.
– И тем не менее я думаю… то есть хотела бы предложить… он бы мог сказать еще много что. Он употребил слово «самостоятельность». И я… разумеется, всецело с ним согласна. Но самостоятельность сама по себе – абстракция. Да, мы бы все хотели ее добиться, но нужно говорить гораздо конкретнее.
Голос ее стал еще пронзительнее, однако в нем появилась уверенность.
– Добиться самостоятельности можно только в рамках общественно-политической системы, которая ее допускает! На практике самостоятельность означает демократию. Работающую, настоящую политическую демократию! Вот чего нам не хватает. Вот за что мы должны сражаться, поставив себе четкую, конкретную цель.
Некоторые студенты явно смутились. Однако мелкая девица пуще прежнего уперлась, оживилась еще сильнее. Спустилась по ступенькам – довольно, надо сказать, неловко – и сорвала со стены какой-то плакат.
– Вот, посмотрите! – выкрикнула она, яростно тыча в него пальцем. – Этот плакат повесила университетская администрация, здесь, у нас, в Треугольнике. На нем написано: «У семи нянек дитя без глазу! В многонаселенной стране, такой как Китай, должно существовать сильное патриотическое правление и, чтобы сохранить мир, нам нужна ваша помощь, молодежь!»
Некоторые студенты начали тихо переговариваться.
– Вы что, не видите, что здесь сказано? – возмущенно взвизгнула оратор. – Это, по сути, реклама диктатуры. Коммунистические партии по всему миру все говорят одно и то же, как будто их запрограммировали заранее. Нужно отказаться от индивидуализма, дабы достичь бездумного единомыслия, а все остальное – все, что идет вразрез с официальной линией, – наносит вред нации!
Студенты переминались с ноги на ногу, что-то бормотали. Вид у многих был смущенный. Я разделяла их чувства – слишком уж радикальные, почти экстремистские вещи она высказывала. Вот только оратор настолько увлеклась, что не замечала настроения зрителей.
– Предыдущий оратор говорил о самостоятельности. Но он не предлагает конкретного плана, как ее добиться. Единственный путь – создать систему, которая предоставит нам самостоятельность, и в университете, и во всей стране. Мы должны бороться за общенародную демократию, при которой будет слышен голос каждого!
Некоторые слушали очень внимательно, другие начали переговариваться, а кто-то и вовсе отвернулся, делая вид, что вовсе ее не видит.
Выступающая запаниковала. Опять начала заикаться, на сей раз от отчаяния.
– Я просто… я… просто… пытаюсь… слушайте, я же говорю простые вещи… да я не займу много вашего… времени… просто…
