— Тут товарищ выступал передо мной за электронную технику, думая, наверно, что она никак не касается наших экскаваторов и что мы все, кто непосредственно на ней не работает, будем против. Это неверно, товарищ. Вон в соседнем тресте такая техника людям зарплату начисляет, и, знаете, ребята говорили, очень точно начисляет, выдает денежки копейка в копейку, главное же — день в день, не то что у нас, когда бухгалтерия то и дело задерживает: не успели, видите ли, подсчитать, так что хоть с этой стороны мы тоже за новую систему… Но аллах с ней, с электронной техникой, я в ней неспециалист, поэтому и не буду говорить. Я поддерживаю товарища, который выступал передо мной, в том, что многое у нас устарело, засохло, как бетонная корка, и очень мешает жить. Возьмем самое простое: на каком объекте я буду завтра работать? Кто мне скажет об этом? Прораб начинает звонить с утра в контору — выясняет. Хорошо, если у меня осталось еще немного работы, покуда он дозвонится и что-то узнает. А если нет?
Дмитрович нервно зашевелился в своем кресле, оно тяжело заскрипело. «Черт знает что творится! Кто инструктировал этого Лалыку, зачем он вылез на трибуну? Ну, Головко, ну, любезный друг, поскачешь ты у меня. Представляю, как посмеивается сейчас в душе Метельский… Но какое право он имеет посмеиваться, если критика в первую очередь направлена против него? Кто должен следить за технологией, если не главный инженер? Почему же Лалыка об этом не скажет — опять промашка Головко? А может, Головко вообще тут сбоку припека?»
Дмитрович едва дождался окончания выступления Лалыки, почти не вслушиваясь в то, что он говорил, хотя, наверное, как всегда, сыпал шуточками, балагурил — потому что там, в зале, весело скалили зубы. Но вот он наконец кончил, где-то в задних рядах мелькнула лысина и блестяще-смуглое испуганное лицо Головко.
Дмитрович, заглушая своим могучим голосом шум, поднявшийся в зале, сказал резко и сердито:
— Товарищи! Как видим, разговор у нас начался довольно острый. Правильно сказал Лалыка относительно различных недостатков в нашей работе — они в самом деле налицо. И в последнее время их не убавилось, а стало больше, поскольку мы — я снова возвращаюсь к основной теме — забыли свои непосредственные обязанности, увлеклись проблемами чуть ли не мирового значения и потому не желаем видеть, что делается, как говорится, под носом. Вот что означает на практике распыление сил, увлечение красивыми мечтами. Вы, товарищ Кунько, очень образно и запальчиво говорили о том, чего требует от нас электронно-вычислительная техника. В теории все у вас правильно, но что наяву? В вашем отделе, в особенности в группе программистов, отсутствует самая обычная дисциплина, работают люди, слабо подготовленные как специалисты, сколько месяцев вы не могли, подчеркиваю, из-за неорганизованности, из-за слабой квалификации сотрудников рассчитаться с задачей «Строймонтажиндустрии». Но за это время некоторые ваши подчиненные допустили аморальные поступки — вы знаете, о ком я говорю. Один из ваших сотрудников, как я понимаю, опытный специалист, увольняется и пишет очень доказательную, обоснованную докладную записку, которая наводит на далеко не утешительные мысли. И вам сначала нужно было бы заняться этими прозаическими, грустными делами, а не выступать с огульными обвинениями в адрес других. И вы, товарищ Метельский, сделайте соответствующие выводы, поскольку все критические замечания касаются вас самым непосредственным образом.
— Выводы будут сделаны, — громко и отчетливо ответил Метельский, чем как бы сбил с мысли, с потока рассуждений Дмитровича. Тот на минутку смешался, сделал паузу. Ею как раз и воспользовалась Антонина Будник.
— Можно слово? — Она встала и начала выбираться из своего ряда. Дмитрович молча следил за нею, ощутив внезапно, что его перестает интересовать и это собрание, и то, что записывает, строчит в своем блокноте корреспондент, и то, что скажет Будник. Подрагивал, расплывался в глазах желтоватый свет плафонов, развешанных вдоль стен; красный цвет скатерти, которой был застелен стол, показался таким густым, что напоминал черный; бледные, с желтоватым налетом лица в зале, заинтересованные, живые глаза — блеск многих глаз, — чего они хотят сейчас от него, почему с такой требовательностью уставились в него? Хотят оказаться на его, председательском, месте, хотят спросить, какое решение он примет в конце концов по отношению к программистам? Почему вообще вокруг столько любопытных, с вопрошающими лицами людей? Они страшно утомляют его своей требовательной пытливостью, они нетерпеливы, словно дети-подростки, он же, Дмитрович, пожилой, опытный, изнуренный долгими годами труда человек, он знает ответы на все их вопросы, но говорить ленится, ленится, потому что ощущает, как тяжкая, изматывающая душу усталость наваливается ему на, плечи, проникает в мозг, в сердце…
