А Будник, совсем еще молодая, красивая, направляясь к трибуне, бессознательно дотронулась до своих густых, темных волос, взошла по ступеням на сцену, слегка помахивая отставленной в сторону рукой, — жест этот тоже бессознательный, чисто женский, со смутным намеком на озорство, она молода, как и Кунько, как и Метельский… Хотя нет, Метельский не очень — всего лет на пять моложе Дмитровича, однако в его внешности так и сквозит какая-то подтянутость, что-то мальчишеское, все они, кто выступает против Дмитровича, против управления, — по сути, зеленый, задиристый народ, не знающий ни, страха, ни усталости, стоящий на своем, борющийся за свои убеждения. Когда-то и он, Дмитрович, был из этой же породы — никакие сложности и трудности, никакие неприятности по службе не пугали его…
Не нужно, остановил он себя, не нужно поддаваться настроению, примазываться к этой воинственно настроенной компании, не нужно лгать самому себе и перекраивать свое прошлое, чтоб угодить каким-то стариковским, горестным ощущениям. Ты всегда был рассудительным и дальновидным, никогда не лез нахрапом на стенку, а старался обойти ее — и в этом видел мудрость и талант руководителя. Все это тоже давалось не так уж легко, отнимало уйму сил и нервов — и вот наконец как отозвалось в сегодняшнем дне — усталостью, равнодушием, боязнью перемен.
И работать ему лучше не с этими напористыми, вмиг загорающимися и по-современному образованными людьми, а с Головко, с Рыжковой, с прорабом Шинкевичем, с «кадровиком» Иваном Степановичем. Они не подведут, не будут носиться с авантюрными прогрессивными идеями, а постараются тщательно исполнить отданный начальством и потому надежный, не подлежащий обсуждению приказ, который убережет и их и его, начальника, от разных несуразностей, от риска и неприятностей. С этими же, молодыми, нужно бороться, их нужно сдерживать, тратить силы и время на споры, следить и за своим поведением, и за каждым словом, потому что в них всё — нетерпеливость, необдуманность, риск, потому что нет в них ни житейской мудрости, ни обычной предусмотрительности.
Будник говорила, и ее слушали тоже со вниманием, он же, Дмитрович, — едва вникая в смысл выступления, поскольку думал о своем, думал с какой-то обидой бог весть на кого, отлично отдавая себе отчет, что собрание проходит совсем не так, как следовало бы, что никто уже не способен убедительно, главное же — со страстью, с нажимом выступить против программистов, против Метельского. И сам он, Дмитрович, тоже не способен, потому что для этого нужно преодолеть безразличие, которое все сильней и сильней охватывало его.
— …доказали право на существование, и здесь об этом уже говорилось. Но вы, Вадим Николаевич, — долетели наконец до его сознания слова Будник, — почему-то придаете чрезмерное внимание записке Шлыка. Я не читала ее, и, думаю, там нет ничего, кроме злых, несправедливых нареканий в адрес группы. Но кто этот человек? Именно из-за него группа не смогла своевременно сдать задачу, потом же он и вообще решился на подлость: размагнитил ленту в самый последний момент и после этого еще на нас же и написал докладную. Это все известно. И это само по себе заслуживает наказания. Но странно то, что он находит поддержку у вас, Вадим Николаевич. Вместо того чтоб удержать негодника, который делает подлость товарищам по работе, брезгливо отвернуться от его услуг, вы подталкиваете его на новую подлость — поддерживаете в стремлении облить грязью своих же товарищей. Именно тут кроется самое страшное во всей этой истории, и сегодня нам нужно судить человеческую непорядочность, которая взбирается на трибуну и, похваляясь своей безнаказанностью, пытается не только завалить доброе, полезное дело, но и запятнать честных людей…
— На кого это вы намекаете? — не в силах сдержать больше раздражение, выкрикнул Дмитрович. — Здесь никто не нуждается в ваших морализаторских поучениях, тем более что это обычный домысел обиженной женщины. Вам нужно придерживаться фактов, только фактов, а не разыгрывать черт знает какие страсти. — Он остановился, подыскивая очередное слово, и в тишине зала отчетливо слышалось его тяжелое дыхание.
