— Прошу не повышать на меня голос, Вадим Николаевич, — в той же тишине спокойно, немного обиженно, но и с достоинством ответила Антонина. — Вам нужны факты? А то, что вы используете свидетельства человека, которого должны были наказать за недобросовестное отношение к работе? Что по вашей инициативе вот уже сколько недель вокруг группы ходят всякие комиссии, делают угрожающие и пренебрежительные предположения, дескать, подыскивайте новую работу, собирайте манатки и катитесь отсюда, потому что вас почему-то невзлюбило начальство, притом комиссии, как правило, некомпетентные? А то, что люди перестали верить в справедливость, — это всё не факты? Вы, конечно, можете гневно обрушивать на нас громы и молнии, вместо того чтоб подойти к делу спокойно, можете отдавать самые категоричные приказы, вместо того чтоб по-человечески понять нас, по-хозяйски, рассудительно и здраво поддержать, но, как бы там ни было, знайте: мы существуем, мы работаем, живем, а значит, будем и дальше бороться за наше право жить и работать. Будем искать поддержки.
Ей громко зааплодировали в первых рядах, когда она возвращалась на место, и Дмитрович снова успокоился, многолетняя привычка контролировать свои чувства победила и сейчас — он как-то благодушно, почти весело улыбнулся и развел в стороны руки над столом:
— Что на это скажешь: воевать с женщиной — дело безнадежное, тем более если она так решительно настроена.
И продолжал, теперь уже без улыбки:
— Собрание у нас, товарищи, оказалось интересным, и это не удивительно: вопрос дальнейшего усовершенствования методов работы — вопрос серьезный, важный. Высказаны дельные замечания, и мы учтем их в дальнейшем — и я, и главный инженер, и другие товарищи, которых это касается. Теперь насчет группы программистов. Признаюсь, мне понравилось, как отстаивали ее некоторые товарищи — та же Будник, Кунько, поэтому мы не будем пока торопиться с окончательным решением судьбы этой группы, хотя и особой поддержки вам не обещаю. У нас есть план, спущенный министерством, план серьезный, и мы обязаны в первую очередь думать о нем. Поэтому следует налаживать трудовую дисциплину, повышать производительность…
Дальше он говорил о том, о чем напоминал почти на каждой летучке, на каждом совещании, — перечислял вопросы, которыми обязан заниматься и он лично, и любой работник управления. Фразы текли ровные, словно заранее готовые и давным-давно известные, круглые, как камни-гладыши, они, эти фразы-камни, словно освобождали его от груза усталости и равнодушия, навалившегося на него еще несколько минут назад, и, главное, возвращали прежнее, привычное ощущение, что он все-таки главный, начальник, руководитель. Решительность и категоричность интонаций должны были передать ясность и уверенность его рассуждений, плавность и округленность фраз — создать впечатление непоколебимой уверенности в своей правоте, нерушимости позиций, на которых он стоит. И конечно же никто не должен углядеть ни в его лице, ни в его словах даже тени, намека на неуверенность, разочарование, безразличие. Хотя теперь он, кажется, начал понимать Головко, который так рвется на пенсию.
Метельский на собрании не выступал — не было нужды. Кунько и Будник справились и без него. Он с удовольствием, с острым ощущением гордости и радостного волнения слушал их и в душе удивлялся, как же плохо знал своих людей, как порой мало доверял им. Все казалось, будто никто, кроме него, не может так ясно, так отчетливо видеть Перспективу, никто не станет бороться за нее так убежденно и горячо, как он один… А на деле вышло совсем иначе…
Когда собрание было объявлено закрытым и все стали подниматься с мест, Метельский спросил у Шуканова:
— Ну как?
Тот только легонько пошлепал его по локтю.
— Уважаемый товарищ Метельский, помните ли, о чем мы с вами говорили несколько дней назад? Главное, не увязать в быте, в амбициозных проблемах. Не устаю и никогда не устану повторять эти слова…
— А я и не заметил, чтоб кто-нибудь из наших увяз в этом самом…
— Потому мы и выиграли.
— Только потому?
— Ну, это уже опять-таки зависит от формулировок…
И посмеивается. Никогда не поймешь, о чем на самом деле думает этот человек. До той, впрочем, поры, пока не прочтешь его очередную статью. Там он предельно ясен.
— Этикет требует нанести прощальный визит начальству, — сказал Шуканов, заметив Дмитровича, спускавшегося по ступеням со сцены. И направился навстречу ему. Метельский пошел вместе с ним.
— Ну, как понравилось наше собрание? — спросил Дмитрович. — Нашли что-то интересное для газеты?
— Да, материал есть. И довольно интересный. Только вы сами изложили его в своем заключительном слове. И отняли у корреспондента, самое интригующее.
— Что вы имеете в виду? — Дмитрович прекрасно понимал Шуканова, но не хотел никакой недоговоренности: с таким народом, как корреспонденты, нужно всегда быть предельно настороже, следить за каждым словом. И при свидетелях.
— Как что? Вы же сами сказали, что имеете намерение многое пересмотреть после собрания.
