Из памяти не выходили ласковые слона Кунько: «Считаю, что после всего вам было бы очень полезно немного рассеяться». Но после чего? После дней, завершающих напряженный, нервный труд, связанный со сдачей заказа «Строймонтажиндустрии»? Или после ее семейных неурядиц, после отъезда Алексея, после того трудного разговора с ним? Но ведь никто об этом не знает, даже Курдымова, которой Антонина иной раз рассказывает о всяких житейских сложностях. И Кунько конечно же ни о чем не догадывается, имеет в виду только груз ее служебных обязанностей, который в последнее время был просто непосильным, и ей казалось, что может не хватить сил, что она не вытянет, пошлет все к чертям, потому что зачем ей, женщине с двумя детьми, из шкуры лезть, чтоб доказать кому-то, что и у нее есть и настойчивость, и воля, и умение работать с людьми, да и не только работать, но и справиться с коллективом, которым руководила, который сумеет объединить, обнадежить, заставить поверить в торжество справедливости. Вот выдержала, справилась, добилась успеха — это приятно, хоть она не может, да и не хочет праздновать победу, предаваться безоглядному чувству радости. Куда уж ей, взрослому, уставшему человеку с холодком в, груди, с трезвым, недоверчивым взглядом на то, что называется удачей, в лучшем случае напоминающей ей приятный сон: поманит, пощекочет сладостью, а утром остается привкус горечи на губах. Удача, успех — гости, хоть и желанные, однако довольно редкие в жизни, обычно она преподносит тебе беспокойство, непонимание, раздражительность, усталость и необходимость терпения и еще раз терпения…
Кунько… Его видимая ласковость, видимое внимание… Ведь она, если признаться искренне, решила, что тот порыв навстречу ей, то признание были не более как прихоть неженатого мужчины, вздумавшего поухаживать за нестарой и нельзя сказать чтоб очень уж некрасивой женщиной. Он, наверно, и тосковал по ней, и имел желание подойти, поговорить, однако сдерживался, не хотел бередить ей душу, хоть ненароком, да доставить неприятное ощущение. Потому что она так велела. И правильно. И нечего теперь отступать, жалеть — иначе было нельзя. А командировка будет очень кстати. Поможет ей прийти в себя, оглядеться, привести в порядок мысли и чувства.
Понемногу проходит, не так ноет боль расставания с Алексеем, тем более, что его краткое письмо, где всего несколько слов: «живу, работаю» — о себе и «как здоровье, какие отметки» — про детей — не очень-то всколыхнуло душу, разве что пробудило чувство прежней обиды. Она ответила так же скупо: все нормально, живем, работаем, учимся. К чему писать подробнее, если он сам предложил такой стиль — холодный, отчужденный. Что ж, как видно, не ощутил еще потребности в ней, в детях — значит, по-прежнему дает себя знать старая, неуместная и нелепая заносчивость. Антонине же стало намного спокойнее без лишней нервотрепки, без семейных сцен, после которых остается тяжелый осадок на душе. Теперь сердечная боль как будто проходит: не зря говорят — человек ко всему привыкает, вот и у нее создается порой впечатление, будто она всю жизнь прожила соломенной вдовой, все с детьми да с детьми.
…Она все пыталась дозвониться домой, но никто не подходил к телефону. Но вот наконец мама сняла трубку, и Антонина стала говорить ей о командировке. Мама сразу же перебила ее, даже перепугалась:
— Ты что это, девка, сдурела — отец где-то бродит, а теперь и ты вот что надумала. Нет и нет, даже не говори, не упрашивай.
Пусть едет Тимченко, потом, когда закончит программу, пошлет Ханцевич. Все, решено, так она и скажет Кунько.
Тимченко, когда узнал о предстоящей командировке, от радости даже подскочил на стуле. Ханцевич утвердительно кивнула головой и снова занялась своей работой. Антонина, приняв решение, успокоилась и тоже углубилась в бумаги, лежавшие на столе.
После работы она еще застала дома маму, выслушала нарекания за легкомыслие, повинилась и занялась домашними делами.
Почему-то совсем не к месту вспомнился стоящий на сцене Кунько — он был очень красив тогда: смелый, решительный, говорил доказательно, горячо, логично… Слышала, будто и она тоже неплохо выступила, будто и ее выступление не было лишено смелости и доказательности, но, если честно, она решила взять слово только после того, как выступил Кунько. Она думала, что о главном скажет Метельский, верила, что он сможет убедить присутствующих своей спокойной уверенностью, как не раз убеждал и ее в случаях разногласий, но Метельский молчал. И Антонина решила, что он, возможно, испугался чего-то, что, возможно, его сумели переубедить, склонить к противоположному мнению, поэтому Кунько выступил, возможно, по необходимости, и Антонина с благодарностью и восхищением слушала его, а потом и сама вышла на трибуну, чтоб поддержать Кунько. В итоге она поняла, что ошиблась насчет Метельского, и очень обрадовалась этой ошибке.
