Так-то оно так, но здесь опять трудно удержаться от упрека в адрес военного министра. Ведь именно он посоветовал императору отклонить решение главнокомандующего о поддержке отряда Гурко и превращении его действий из «смелого набега» в наступление к турецкой столице. А вот после поражений 18 (30) июля под Плевной и на следующий день у Эски-Загры «уже надеяться» на быструю победу было действительно затруднительно. Гурко не поддержали, время было упущено, и турки очухались. Но при этом военный министр умудрялся укорять главнокомандующего за забалканский поход Передового отряда, связывая с ним неудачный поворот всей кампании[836].
Осуждая «надежды» на результативность малочисленных «набегов» за Балканы, Милютин противопоставлял им необходимость «прочно утверждаться в том крае, который постепенно занимаем»[837]. Но «утверждение в крае» было вовсе не равнозначно переходу к стратегической обороне на флангах. Поэтому высказывание Милютина — не что иное, как ориентация на овладение вражеской территорией, привлечение для этого большего количества войск и, как следствие, затяжной характер кампании со всеми вытекающими отсюда последствиями. В конечном итоге — это та же антитеза быстрой наступательной войне, только не «крепостная», а «территориальная». Хотел ли того Милютин или нет, но из текста его записки следовало именно это. Надо заметить, что еще до второго поражения под Плевной в высказываниях Милютина стали явно преобладать пессимистические ноты в оценке хода и перспектив кампании. Об этом свидетельствует его беседа с полковником Уэлсли 17 (29) июля. Да и последовавший разговор военного министра с императором позволяет предполагать, что Милютин склонял Александра II к поиску путей начала мирных переговоров уже в середине июля 1877 г.[838].
Что же касается предложений, высказанных главнокомандующим 27 июня (9 июля), то они адаптировали предвоенный план кампании к реальным условиям и позволяли минимизировать борьбу с хорошо укрепившимся в обороне противником. Это, в свою очередь, могло обеспечить ту самую «бережливость на русскую кровь», о которой озаботился военный министр после «Второй Плевны». Быстрота и решительность наступления на Константинополь выступали как в предвоенных планах Военно-ученого комитета, так и в июньских предложениях главнокомандующего условием этой самой «бережливости». Согласно же записке Милютина, эту роль должны были сыграть приостановка наступления, укрепление на занятых позициях и создание стратегического резерва.
Очень быстро ход военных действий стал подтверждать верность основных положений предвоенного плана и июньских предложений главнокомандующего. Хотя, с подачи Милютина, они были отклонены императором. Но проходит всего десять дней, и Александр II приказывает направить на усиление армии более двух дивизий. А это, напомню, и являлось основной просьбой великого князя для реализации его «более смелого» плана наступления за Балканы.
Кстати, а кто уменьшил количество боевых частей в действующей армии в сравнении с планами весны 1877 г.? Игнатьев считал, что «в этом виноват Милютин, который никак не хотел прибавить войска и в Дунайскую армию, и в Кавказскую»[839]. Но чаще других военного министра в этом обвинял главнокомандующий. По его мнению, не выделив сразу запланированного количества войск, Милютин не позволил армии «воспользоваться всеми приобретенными выгодами в самом начале кампании»[840].
Только после второго поражения под Плевной император счел все же необходимым отложить обложение Рущука, закрепиться на оборонительных позициях и дожидаться новых подкреплений. Из России была затребована гвардия и две пехотные гренадерские дивизии. Но ведь еще до начала войны, находясь в Кишиневе, Николай Николаевич просил включить гвардейские части в состав действующий армии. Его активно поддержал наследник престола великий князь Александр Александрович. «Слава Богу! — говорил тогда Николай Николаевич полковнику Скалону. — Государь согласился и дал мне гвардию». Однако вскоре император изменил свое решение, и в гвардии главнокомандующему отказали. «…Высшая администрация была убеждена в слабости Турции, — писал по этому поводу Скалой, — и считала возможным “обойтись тем, что есть”». Вот только кто конкретно входил в состав этой «высшей администрации»? Скалой наверняка знал, однако промолчал. С января по июль 1877 г. главнокомандующий восемь раз «входил с предложением о необходимости увеличения армии» и всякий раз получал отказ[841]. Уж не военный ли министр склонил к такому решению императора?..
