По следам Турецкого гамбита полностью

В воскресенье, 29 января (10 февраля), на очередном совещании Александр II высказал озабоченность тем, «что скажет Россия». По его мнению, «она находит необходимым неотлагательно объявить о своем решении вступить в Константинополь». Далее же совещание свелось к обсуждению только одной проблемы: отправленная ночью телеграмма главнокомандующему дойдет до него дня через четыре, и если сегодня или завтра объявить Европе, что мы входим в Константинополь, то в каком положении окажется великий князь. В итоге пришли к выводу, что нужно все же известить султана о наших намерениях. При этом Милютин вновь внес ноту сомнений: опасаясь серьезных недоразумений, он настаивал, «чтобы, по крайней мере, в редакции нашего заявления не было характера положительного решения».

На следующий день, 30 января (11 февраля), в присутствии Горчакова, Милютина и великого князя Константина Николаевича Александр II одобрил и приказал немедленно отправить телеграмму, извещающую султана «о намерении ввести русские войска в Константинополь»[1104]. Вслед за этим Милютин направил новую телеграмму Николаю Николаевичу «о том, что в случае высадки англичан где-либо на турецкий берег войска наши должны неотлагательно вступить в Константинополь».

31 января (12 февраля) военный министр отметил в дневнике, что «султан противится вступлению английской эскадры в Босфор, может быть, именно вследствие нашего заявления о том, что оно заставит нас ввести войска в Константинополь».

Следующая запись в дневнике Милютина датирована уже 3 (15) февраля. «Сегодня, — писал Дмитрий Алексеевич, — согласно с поданным мной мнением, еще раз сделана уступка перед Англией: несмотря на нарушение с ее стороны нейтралитета, снова сделано заявление в Лондоне, что мы все-таки не займем Галлиполи (курсив мой. — И.К.), если только англичане не высадятся ни на одном пункте берега, ни европейского, ни азиатского». Ну, и далее резюме уже в хорошо знакомом стиле: «Впрочем, не думаю, чтобы и эта уступка укротила бы воинственный азарт Биконсфилда»[1105]. Не думаю, что это поможет, но все-таки это сделаю — в этой абсурдной логике заключался один из основных управленческих пороков первых лиц Российского государства в той критической ситуации.

Версия № 2. Горчакову и Милютину удалось убедить Александра II не посылать написанную 28 января (9 февраля) телеграмму, так как выполнение ее указаний «неминуемо вызвало бы вооруженное столкновение с англичанами». 30 января (11 февраля) была составлена и послана (в 17.40) главнокомандующему другая телеграмма, о которой, как уже знаем, упомянул в своем дневнике и Милютин[1106]. В ней говорилось:

Это — т. н. телеграмма от 30 января. «Спустя еще день (т. е. 31 января (12 февраля). -И.К.), — писал Татищев, — при встрече с военным министром государь сказал ему, что все же послал в Адрианополь и первую телеграмму (т. е. телеграмму от 29 января. — И.К.)». В обоснование данного факта Татищев дает ссылку: «Дневник Д. А. Милютина, 31 января 1878 г.»[1108]. Однако в опубликованных дневниках Милютина ни о чем подобном не упоминается — как в записях от 31 января (12 февраля), так и в последующих.

В материалах же Военно-исторической комиссии сказано, что «спустя несколько часов» после того, как была отправлена телеграмма от 30 января, император послал в Адрианополь и телеграмму от 29 января, не изменив при этом ни числа на бланке, ни даты отправления — 12.30 дня[1109]. За исключением небольших различий, события, как видим, изложены так же, как и у Татищева.