Примечательно, что исследователи Восточного вопроса и проблемы черноморских проливов во внешней политике Российской империи последнего двадцатилетия XIX в. часто цитируют запись Д. А. Милютина, сделанную им после совещания у императора 10 (22) марта 1879 г.:
«При теперешнем положении дел Англия уже владеет фактически и Константинополем, и проливами. Настоящий хозяин в столице Турции уже не султан, а представитель Англии; все идет к тому, чтобы власть султана окончательно обратилась в фикцию… Флот английский, хотя бы и вышел из Мраморного моря, может во всякое время снова войти в проливы и даже в Черное море; никто ему воспрепятствовать не может. Турецкие батареи на берегах Босфора и Дарданелл, конечно, не откроют огня по британскому флоту. Следовательно,
Такими откровениями Милютин сопроводил замысел Александра II предложить великим державам соглашение, по которому, «в случае окончательного распадения Турецкой империи, не будет допущено занятие Константинополя и проливов ни одною из больших держав». Именно эту идею, по словам военного министра, император «преимущественно» и вынашивал в начале 1879 г.[1506].
Не осмелиться твердо гарантировать свои же национальные интересы на южных рубежах страны и после этого призывать европейское сообщество принять на себя подобную гарантию. Это было бы даже забавно, если бы не было столь печально. Мрачный парадокс был очевиден: мы выиграли войну, разбили турок, освободили болгар и… сделали англичан хозяевами Константинополя и проливов! При этом еще раз убедились, что идея «неприкосновенности» слабой Турции в качестве стража «ключей от южных дверей России», являясь глубоко проблемной изначально, окончательно себя изжила. Столько жертв и — такой результат! Отчаяние усиливалось от того, что в текущей обстановке никакие «дипломатические соглашения» в принципе не способны были гарантировать безопасность черноморских рубежей России, в случае покушения на них британского флота. Это действительно был суровый политический итог, это был позор, ответственность за который лежала на плечах российского императора. Подобные тяжкие мысли не покидали Александра II и терзали его совестливую душу[1507].
Стенаний по поводу итогов Берлинского конгресса было предостаточно[1508]. Но произошедшее в столице Германии ничем из ряда вон выходящим-то не было. Это лишь непосвященные вздымали руки к небу и слали проклятья коварному Западу, участники же процесса понимали, что конгресс — всего лишь выход на авансцену основных актеров с заранее отрепетированными ролями, разумеется не без импровизаций. Нерв драмы коренился гораздо глубже. До последних дней своей жизни Александр II считал «минутой трусости» свое решение не продолжать войну в Крыму, принятое на совещании 20 декабря 1855 г. (1 января 1856 г.)[1509] и открывшее путь к унизительному миру Парижского конгресса[1510]. Все последующие годы он стремился к уничтожению этого «похабного мира». И вот, казалось бы, цель достигнута… Но конгресс в Берлине вновь оставил южные рубежи России беззащитными. «Минута трусости» декабря 1855 г. реинкарнировалась в позор июля 1878 г. Что это? Глубинные неправильности политики или неспособность его, как императора…
