По следам Турецкого гамбита полностью

Пика своих достижений в зоне черноморских проливов Россия добилась в Ункяр-Искелеси летом 1833 г., когда принцип закрытия проливов оказался обязательным для всех держав, кроме России. Далее же начались уступки Европе. Лондонская конвенция 1841 г. принцип закрытия проливов распространила уже не только на вход в Дарданеллы, но и на выход. Парижский трактат 1856 г. подтвердил этот принцип, но допускал проход легких военных судов. Согласно же Лондонской конвенции 1871 г. войти в проливы с согласия султана могли уже целые эскадры. Конгресс в Берлине, казалось бы, на этом поставил точку. Все так, если бы не декларация Солсбери по поводу толкования статьи LXIII Берлинского договора[1511]. Суть декларации сводилась к тому, что английское правительство отказывалось признавать взаимную обязанность великих держав по соблюдению принципа закрытия проливов для военных судов. Теперь Лондон соглашался признавать обязанность других держав только по отношению к султану и лишь в том случае, если отказ в пропуске боевых кораблей будет принят султаном независимо. Следовательно, закрытие проливов, например по просьбе России, не могло, по логике лондонского кабинета, служить препятствием к вводу в Дарданеллы английской боевой эскадры. Фактически все свелось к тому, что Лондон откровенно заявил о своем намерении вводить в проливы боевые корабли ее величества по своему усмотрению.

Если еще в далеком 1854 г. Ф. И. Бруннов был убежден, что в кризисных ситуациях надежды на «трактат о Дарданеллах» быстро улетучиваются, то спустя четверть века, даже в условиях победоносно завершенной войны, ситуация для России только ухудшилась.

Многие исследователи справедливо отмечают, что в 70-80-е гг. XIX в. споры держав по режиму черноморских проливов все более перемещались в область интерпретаций отдельных договорных положений и понятий[1512]. Декларация Солсбери это наглядно продемонстрировала. Ну, а далее «объектом трактовки становилось едва ли не каждое слово: “военный корабль”, “мирное время” и т. д.»[1513]. Таким образом, существовавшая международно-правовая основа режима проливов девальвировалась. И всех, в принципе, это устраивало, крайними оказывались только Россия и Турция. В проигрыше победитель сравнивался с побежденным, в выигрыше же по-прежнему оказывалась Англия.

Тем временем значимость вопроса черноморских проливов для России только усиливалась, отнюдь не ограничиваясь проблемами военной безопасности. Потребности национального экспорта, значительная часть которого осуществлялась через проливы, заставляли российское правительство искать стабильное решение вопроса его безопасности в этом регионе. И прежде всего это относилось к экспорту хлеба. Разразившийся с конца 70-х гг. мировой аграрный кризис, обваливший цены на русское зерно, только усилил необходимость решения данной задачи.

И на этом фоне Англия — хозяйка черноморских проливов?! «Вот этот страх перед английским флотом, — писали В. М. Хевролина и Е. А. Чиркова[1514], — который, пользуясь создавшейся на берегах Босфора ситуацией, мог, войдя в Проливы и даже Черное море, угрожать югу России, перекрыть ей основной путь вывоза хлеба, и определял в значительной степени политику царского правительства после Берлинского конгресса»[1515].

В то время официальный Петербург страдал от убеждения в том, что он оказался в Европе без союзников и в политической изоляции. С кем сближаться и на какой основе? — этот вопрос не терпел отлагательств. В начале 1879 г., со сменой английского посла в Петербурге, Горчаков стал высказываться о желательности сближения с Англией, но Александр II, по словам Милютина, не увлекался «этими иллюзиями». Император обдумывал варианты соглашения «бескорыстия» великих держав в отношении проливов и высказывал «некоторые надежды на сближение с Францией», однако основная ставка была сделана на попытку разыграть германскую карту. Осуществить же это российскому императору было непросто[1516].

Если после поражения в Крымской войне Россия, по выражению Горчакова, «не сердилась, а сосредотачивалась», то после Берлинского конгресса она откровенно обиделась. Обиделась на неуемные аппетиты Андраши, недостаточную поддержку Бисмарка, постоянные трения в комиссиях по Балканам. Обиделась на резкое усиление германского протекционизма, больно ударившего по русскому хлебному экспорту. А тут еще вспышка чумы в низовьях Волги и ответные карантинные меры европейских правительств, которые, по словам Милютина, имели «вид враждебного России заговора»[1517]. Тема такого заговора оказалась в то время весьма популярной в российских государственных и общественных кругах.