Обиделся и Бисмарк на «глупость и лживость» общественного мнения и печати в России, поносивших его, германского канцлера, за якобы неблагодарность по счету ранее оказанных ему услуг[1518]. В развязанной против него кампании Бисмарк винил петербургских политиков, прежде всего Горчакова, Жомини и Милютина, потворствовавших подобным настроениям и не оценивших по достоинству ту поддержку России, которую он оказал ей в ходе Берлинского конгресса. Увеличение же численности русских войск вблизи германской границы, вызванное передислокацией в западные районы воинских частей, участвовавших в русско-турецкой войне, не на шутку встревожило германского канцлера.
В создавшейся после Берлинского конгресса ситуации Бисмарк, как это показал еще С. Д. Сказкин, последовательно шел к союзу с Австро-Венгрией. Однако он не был заинтересован и в охлаждении отношений с Россией[1519]. Канцлер Германии по-прежнему считал политическую конструкцию «Союза трех императоров» наиболее предпочтительной для обеспечения безопасности своей страны, т. к. она позволяла, с одной стороны, уравновесить слишком большой вес России в Тройственном союзе укреплением германо-австрийских отношений, а с другой — связать Петербург и предотвратить его дрейф в сторону Парижа.
Однако напряжение в русско-германских отношениях не спадало и в начале лета 1879 г. получило новый импульс в связи с нелояльными по отношению к России действиями германских представителей в международных комиссиях по Балканам. При этом берлинский канал выяснения отношений между правительствами двух стран оказался закупоренным. Бисмарк избегал контактов с послом Убри, считая его членом команды Горчакова, виновной, по его мнению, в последних проблемах германо-российских отношений.
Тем не менее новый канал связи вскоре заработал через посла в Афинах П. А. Сабурова. 10 (22) и 14 (26) июля 1879 г. в Киссенгене Сабуров провел две продолжительные беседы с Бисмарком, подробные отчеты о которых представил Александру II.
Весьма интересны те оценки, которые дал Бисмарк политике Петербурга в прошедшие три года. «В начале восточного кризиса, — говорил он Сабурову, — я выказал готовность поручиться перед вами за добросовестность Австрии по отношению к вам, лишь бы вы пришли с нею к какому-нибудь решению». Бисмарк заявил, что в начале войны «он поставил Вену в известность о том, что во все продолжение кампании не потерпит движения австрийцев на наш фланг»[1520]. «Я был готов дать вам военную помощь Германии, — развивал свою мысль канцлер, — если бы только мне удалось
«Почему Россия ни разу не воспользовалась такими настроениями?» — задал вопрос германский канцлер[1522].
И сам же развернул перед Сабуровым ответ на него: Россия не воспользовалась выгодными «настроениями» Германии потому, что благодаря Горчакову и его компании увлеклась игрой в «европейский концерт» и не осмелилась бороться за свои, а не чужие национальные интересы.
«Предлагаю кому угодно указать мне хоть на одно русское предложение, — говорил Бисмарк, — которого бы я не принял за эти три критические года. Но князь Горчаков странно относится к своим союзникам. Для него существуют лишь вассалы; когда они думают, что поступили хорошо и заслужили слово поощрения, он дает им чувствовать, что они слишком медленно поднимались на лестницу. Мне даже не раз предлагали поддержать в Вене или в Лондоне русские требования, не уведомивши предварительно, в чем они состоят»[1523].
В этой претензии Бисмарка было мало удивительного. Удивляться пришлось Александру II, когда он узнал, что его канцлер скрыл предложения Бисмарка, передававшиеся через Швейница в 1876 г. Но оргвыводов в отношении Горчакова опять не последовало, император лишь ограничился упреками в адрес германского посла[1524].
Оставшись глухой к германским предложениям, не договорившись с Австро-Венгрией, Россия оказалась один на один со своим самым грозным противником — Великобританией. Этим, по логике Бисмарка, и определялись слабые политические возможности России в конце победоносной войны:
