В Вене же, в отличие от Петербурга, по поводу заявлений нового лондонского кабинета испытывали иные чувства, скорее похожие на растерянность. 23 октября (4 ноября), выступая перед австрийской делегацией рейхсрата, преемник Андраши на посту министра иностранных дел барон Г. Гаймерле обронил фразу: «…никто не тешит себя иллюзией, что европейский концерт преодолеет все трудности…»[1539]. Учитывая, как часто предшественник барона Гаймерле граф Андраши тезисом «европейского концерта» маскировал австро-английские контакты, направленные против России, то пессимизм этих слов будет вполне понятен — былое, устраивавшее Вену взаимопонимание с Лондоном явно куда-то улетучивалось. И Гаймерле ничего не оставалось, как принять правила Бисмарка и начать торговаться по поводу альянса с Россией в рамках возобновляемого «Союза трех императоров».
Бисмарк сам уведомил Сабурова об австро-германском союзе, представив его начальным звеном необходимого союза трех континентальных империй. О конкретном же содержании австро-германского договора в Петербурге не знали[1540]. К факту союза Вены и Берлина российское правительство отнеслось в целом спокойно[1541]. Каковы же будут перспективы такого союза — это во многом зависело от самого российского правительства. А оно, в очередной раз, схлестнулось с Веной по Балканам.
Гаймерле настаивал на том, чтобы закрепленные Берлинским договором права Австро-Венгрии на «занятие и управление» Боснией и Герцеговиной были развиты в право на аннексию этих провинций, что, по его мнению, было вполне логично и подразумевалось в ходе переговоров на конгрессе. Он также заявлял о признании права Вены на занятие Ново-Базарского санджака, которое также доводило до логического завершения положения Берлинского договора, по которым Австро-Венгрия получала «право содержать» там «гарнизоны» и иметь «военные и торговые» дороги на всем его протяжении. Бисмарк несколько раз пытался добиться от Петербурга согласия на венские инициативы. «Но русские, — писал Сказкин, — уклонялись от прямого ответа. Мало этого… они не захотели признать даже права Австрии на аннексию Боснии и Герцеговины»[1542]. Создавалось впечатление, что печальный опыт зимы 1877/78 г. ничему не научил российское правительство. А ведь именно тогда, из-за неуклюжих попыток лишить Вену Боснии и Герцеговины, Петербург вынужден был заниматься не захватом Босфора, а оформлением куда менее выгодных соглашений с Лондоном. Энергия политического торга у представителей российского правительства опять начинала перетекать с главного вопроса — о проливах — на балканское межевание земель, громко называемое сдерживанием австро-венгерской экспансии.
В ответ на такую несговорчивость коллег из Петербурга Гаймерле не замедлил отыграться на этом «главном вопросе». Он заявил, что признание взаимной обязательности принципа закрытия черноморских проливов является слишком большой уступкой России.
В конечном итоге, после длительных согласований, возобладал компромисс, и договор между Россией, Германией и Австро-Венгрией был подписан в Берлине 6 (18) июня 1881 г. По сути, это был договор о «благожелательном нейтралитете» на случай, «если бы одна из высоких договаривающихся сторон оказалась в состоянии войны с четвертой великой державой»[1543]. Для такой ситуации стороны, прежде всего Россия и Австро-Венгрия, оговаривали цену своей нейтральной позиции. Вопрос же о русских гарантиях германского обладания Эльзасом и Лотарингией ни в тексте договора, ни в прилагаемых к нему протоколах не нашел своего отражения.
Российское правительство добилось того, чего хотело. Статья III договора гласила:
«Три двора признают европейское значение и взаимную обязательность принципа закрытия проливов Босфора и Дарданелл, основанного на международном праве, подтвержденного трактатами и сформулированного в заявлении второго уполномоченного России в заседании Берлинского конгресса от 12 июня (протокол 19)»[1544]
Далее в статье указывалось, что три державы «будут сообща следить», чтобы Турция не нарушала установленного договором толкования принципа закрытия проливов «в интересах какого-либо правительства». В противном случае «она лишается преимуществ территориальной неприкосновенности, обеспеченной ей Берлинским трактатом»[1545]. Таким образом, кабинеты Берлина и Вены присоединились к российскому пониманию принципа закрытия проливов и тем самым отвергли право Англии проводить свои боевые эскадры в Черное море по соглашению с правительством султана.
