В этом точном определении парадоксов и потаенных смыслов петербургской политики недостает только одного нюанса. Договор 1881 г. явился косвенным порицанием царскому правительству не только за развязывание русско-турецкой войны, но в большей мере за то,
«Но действительно ли необходимо дальнейшее существование в Европе такого ненормального политического организма, который очевидно утратил уже всякую жизненную силу? Неужели упразднение “блистательной Порты” оставит в Европе такое пустое место, которое ничем другим заместить невозможно?»[1550]. Эти вопросы задавал Д. А. Милютин в начале октября 1880 г. в записке, озаглавленной им как «Мысль о возможном решении восточного вопроса в случае окончательного распадения Оттоманской империи». Констатируя, что «одним из основных начал европейской политики долго признавалась необходимость поддержания целости и неприкосновенности Оттоманской империи», Милютин утверждал: «Но события последнего времени сильно поколебали этот политический догмат».
Русская армия в двух переходах от Босфора и готовый к эвакуации из Константинополя султан — это, в представлении военного министра Российской империи, не поколебало догмат «целости и неприкосновенности» Турции, а чуть обозначилась надежда на потепление англо-русских отношений в связи со сменой лондонского кабинета, и догмат этот вдруг «сильно» заколебался. Петербургским политикам не перестаешь удивляться. Но выданный Милютиным рецепт «решения восточного вопроса»… Это — нечто! На место дряхлеющей Турецкой империи он предложил поставить «другой более
Согласно предположениям Милютина, получалось, что под носом у Австро-Венгрии должно быть создано именно то, чему всячески противились ее правители, — большое балканское государство. Турцию же надлежало прогнать из зоны проливов руками европейского сообщества, утвердив там его контроль. В этом осенние надежды Милютина явились прямо-таки эхом весенних советов генерала Гордона. Не смогли мы, так пусть уж Европа поспособствует — и это предлагал военный министр Российской империи, сам, правда, называя свой прожект «несбыточной утопией»[1552].
На милютинские фантазии в правительственных кругах Петербурга серьезного внимания не обратили. Вместе с тем там прекрасно понимали, что третья статья договора 1881 г. неспособна надежно уберечь черноморские рубежи России и уж тем более обеспечить ее интересы в зоне проливов. Самым надежным способом по-прежнему рассматривалось военное утверждение там России. Однако теперь на сухопутном пути русской армии к Босфору и Дарданеллам располагались рассерженная на Россию Румыния и начинавшая проявлять все большую самостоятельность Болгария. Фактически балканский путь к проливам оказывался для России наглухо заколоченным. Поэтому за бездарное «стояние» под Константинополем зимой 1878 г. пришлось еще и раскошелиться на создание черноморской броненосной эскадры.
Принципиальные решения на этот счет были приняты на особом совещании 13 (25) августа 1881 г.[1553] России надлежало «готовиться… к тому, чтобы в момент наступления развязки овладеть устьями Босфора, укрепиться на обоих его берегах и, став прочно у входа в Черное море, оградить его воды и берега от всякого посягательства. Такую операцию можно осуществить посредством быстрого десанта. Для этого необходимо иметь боевой флот, которым можно бы очистить Черное море от турок». Транспортный флот должен был обеспечить быструю переброску на Босфор 30-тысячного десанта[1554].
Именно с этого времени начинается подготовка к захвату Босфора, растянувшаяся вплоть до Первой мировой войны. Подобная оценка разделялась М. Н. Покровским и в конце 1920-х гг. была четко сформулирована В. М. Хвостовым, оспаривавшим мнение С. Д. Сказкина о том, что восточная политика Петербурга в 1880-е гг. не скрывала в себе подготовку «новой попытки захватить проливы» при благоприятных условиях в будущем[1555].
