– Да успокойся ты! – Оля одернула Аришку, тарабанящую ногами по соседнему креслу, и с силой припечатала ее, неугомонную, к сиденью.
Обиженно поджав губы, девочка подняла на мать прозрачные голубые глаза. Вся в отца.
В маленький поселок посреди торфяных болот Оля попала случайно: увидела в газете объявление о вакансии биохимика на заводе, прикинула расстояние – выходило, что Горячий находится относительно недалеко от Москвы, – и размечталась, что будет ездить гулять на выходные. Когда в мае приехала в первый раз, удивилась тому, как все цветет: ей, городской девочке, казалось, что она попала в сказочную страну.
С Толей Олю познакомила Кира, и он сразу в нее влюбился. Шутил, что она ему предназначена, читал в своем имени – ее. Он только вернулся из армии, носил тельняшку и синюю куртку с матросским воротником, отчего его голубые глаза казались особенно яркими. Они встречались два года, пока в разгар какой-то рядовой ссоры он не разбил ее очки: схватил первое, что попалось под руку, и швырнул об стену. Оля так испугалась, что на следующий день порвала с ним. А через неделю он позвал ее замуж.
Аришка родилась черненькой, синеглазой и такой маленькой, что в лотке с новорожденными медсестра укладывала ее не вдоль, а поперек – в головах других детей. Толя забирал Олю из роддома с охапкой надерганных в саду георгинов, и она заляпала самосшитое белое платье землистыми стеблями.
Сначала Толя мыкался без работы и кое-как помогал с девочкой – не столько от желания, сколько от беспомощности перед миром, в котором впервые в жизни никто ничего ему не подсказывал. Потом вышел пилить бревна на пилораме, и Оля осталась с Аришкой одна: вся в готовке, уборке, стирке и мойке – отрезанная от людей. Толя приходил поздно и не всегда трезвый. Сначала его выдавал только запах, потом треснула походка (вместо солдатской выправки – неуклюжее хватание за стены), сломалась речь. Через год все это стало до того привычным, что Оля уже не верила, что когда-то было иначе. В минуты просветления он обещал ей исправиться и писал на обоях клятвы цветными Аришкиными карандашами. Синяки сходили, надписи оставались.
Автобус уже кашлял мотором, когда на подножку запрыгнула Саша. «Любишь, любишь, любишь, любишь. Любишь, любишь, любишь или нет», – доносилось из наушников. Когда она протянула водителю сложенную вдвое бумажку, он непроизвольно коснулся гладких костяшек мозолистыми пальцами, и она оторопело одернула руку. Автобус качнулся и тронулся. Опустившись на свободное сиденье, Саша достала телефон из обмякшего рюкзака и застучала по кнопкам.
На вид Саше было около пятнадцати. Оля много раз встречала ее в продуктовом магазине, где та работала, и иногда они разговаривали. От Саши Оля узнала, что магазин принадлежит Сашиной маме и вместо школы девочка стоит за прилавком. За это мама дарит ей подарки: белые кроссовки на высокой подошве, золотую подвеску с похожей на знак доллара буквой S, дорогущий телефон. Как-то Саша призналась, что ненавидит магазин и лучше бы целыми днями писала контрольные, но ее мама говорит, что больше никому не доверяет, и вообще учатся же, чтобы потом работать, а у нее работа уже есть.
В конце лета приехала Кристина. Дом ее бабушки был соседним с домом мамы Оли, и в окно Оля видела, как, изнывая от безделья, Кристина сутками гоняет по окрестностям, распугивая гусей и кур лязгающим велосипедным звонком. Иногда она каталась вместе с Сашей. Велосипед выбивал камешки из-под колес, девочки летели с горы. Вцепившись в седло и расставив ноги, Саша улыбалась ветру, который хлестал ее по голым ляжкам: юбка взвивалась, как собачонка на привязи… Вдруг Оля стала представлять эту дружбу, как будто смотрела кино.