«В середине лета дни стояли сумасшедше душные, – сочиняла Оля. – Кирпичные двухэтажки покачивались на солнце. Как фонари из бумаги. Можно так сказать? Кристина ввалилась в магазин и рухнула головой на прилавок. Без всякого „привет“ она подняла на Сашу глаза и спросила: „Хочешь, кое-что покажу?“ Саша дернула плечом, цапнула из коробки на прилавке жевачку, сдернула с нее обертку и бросила в рот. Когда они вышли на расплавленную улицу, она закрыла магазин и плюхнулась на багажник. Дорога миновала огороды и уперлась в лес. Кристина затормозила перед развалившимися воротами. Бросив хныкнувший велосипед, она торжественно сказала: „Вот“. Это были запущенные очистные. Нагромождение кирпичных зданий с деревцами на крышах. Насмерть заколоченные двери, подбитые мхом, как строительной пеной. Огромные резервуары с водой, соединенные между собой сложной системой каналов и мостиков. И целое поле незабудок. Девочки подошли к бетонному колодцу – облака, опрокинутые в воду, кадрировались ровным кругом. В небе барахталась лягушка. Не отводя глаза от ее мучений, Саша задумчиво пробормотала: „А есть созвездие Лягушки?“ – „Есть Гончих Псов, – засмеялась Кристина, – ав-в-в!“ Вечером они поехали на речку, прыгали с тарзанки и купались, не снимая одежды: футболки со штанами липли к телу, как вторая кожа. Сашин кассетник гонял одну и ту же песню. Слова застряли и вертелись в голове: „Любишь, любишь, любишь, любишь. Любишь, любишь, любишь или нет. Секрет“. В Москве Кристина ходила в лицей при университете и собиралась поступать на иняз. Саша, как рыбачка, выуживала из потока ее слов чужестранные, повторяла одними губами: anyway, whatever. Кристина уехала за две недели до сентября, оставив Саше карманный календарик с картой московского метро на обороте. Станцию „Ленинский проспект“ она с нажимом обвела ручкой».
Прежде чем остановиться, автобус сделал короткий рывок, и Оля впечаталась лбом в стекло. Очнувшись от сна, она не сразу вспомнила, где находится: в округлых силуэтах кресел ей мерещились соборные своды. Тело занемело от долгой неподвижности. Чтобы размяться, Оля покрутила головой, пошевелила плечами, потерла пальцами пульсирующие виски. В салоне зажгли свет, и разбуженные женщины начали переговариваться, шелестеть одеждой и сумками. Высыпав на улицу, они затянулись сигаретами – красные точки в черноте ночи. После нескольких затяжек заторопились помочиться, присев за бетонной стеной продмага.
– Дочка! – Оля легонько коснулась Аришкиного плеча. – В туалет не хочешь? Пока остановка.
Заспанная Аришка посмотрела на мать.
– Обувайся. – Пока дочь неловко натягивала кеды, Оля расправила смятый в клубок голубой джемпер. – И кофту тоже надень.
На улице прохладно и черно. Арина задрала голову и посмотрела в небо. Она хотела отыскать Малую Медведицу. Сначала нужно найти яркий ковш Большой Медведицы, потом мысленно провести линию через две крайние точки и дальше, пока она не упрется в Полярную звезду – такую же яркую, как звезды Большой Медведицы. Это хвост Малой Медведицы. Обнаружив ее, Арина достроила рисунок. Она радовалась так же, когда впервые смогла составить из букв целое слово. Жаль, что отец ее не видит.
– Давай воды купим, – предложила Оля.
Арина кивнула.
Над дверью продмага зазвенели колокольчики. Женщине за прилавком было лет сорок, а может, на четверть меньше: холодильник с газировкой подсвечивал ее лицо холодным белым светом, рисовал на нем глубокие морщины. Перед Олей стояла Саша. Она попросила каких-нибудь сигарет, опустила бумажки в пластиковое блюдце. Ночью в магазине матери Саша выдавала товар через окошко. Обычно в это время приходили пьяницы, которых ломало без спиртного, или их жены, вынужденные покупать мужьям водку, чтобы те пили, по крайней мере, под присмотром. Той ночью пришла Оля: больная Ариша так просила шоколадных конфет с помадно-сливочной начинкой, что она не выдержала. Мужчина, которого она никогда раньше не видела, два раза ударил по стеклу, а когда Саша открыла, гаркнул ей из парной черноты окна: «Чекушку дай!
– Пошли-пошли, – выйдя из магазина, Оля завела Аришку в бетонный закуток. – Я подожду.
Олю знобило, ей хотелось курить. Иногда она втихаря доставала сигарету из пачки мужа и делала затяжку или две. Это помогало ей убедиться, что она все еще существует. Потом она долго вытравливала из себя сигаретный запах, потому что не хотела пахнуть так же, как он, – серным дымом «Союза Аполлона».
Олеся блевала, опершись о бетонную стену. За стеной текло.
– Укачало? – спросила Оля.
Олеся жила через два дома и стояла на рынке с мужем Костиком, они продавали обои и другие отделочные материалы.