Она отвернулась, но Кира видела ее дрожащие плечи. Секунду назад Жанна рвалась в коридор, а теперь остановилась в нерешительности перед дверью. Вздохнув, повернулась к Кире:
– Нельзя, ты понимаешь, нельзя… – Она приблизилась к ней, все еще голой, и взяла ее за руки. – Просто нельзя.
Ладони у Жанны были влажные. Будто это она, а не Кира только что вышла из-под воды. Пятна у Киры в самом деле выглядели плохо – под тонкой кожицей собиралась прозрачная жидкость, а когда пузыри лопались, на их месте оставались красные язвы. Кира мазала левомеколем, заклеивала пластырем, но лучше не становилось. Пятна не болели, но в последнее время ей стало казаться, что от нее пахнет чем-то вроде старого мяса. Она и чувствовала себя неважно: все время хотела спать, работала вполсилы и спасалась только тем, что подолгу стояла в душе. Иногда ей казалось, что она умирает, как сад, но без надежды на воскресение.
Кира высвободила руки и смущенно улыбнулась. Щеки у нее горели. Жанна была старше, и они никогда не общались близко, хотя и работали вместе двенадцать лет. Кира даже мужа ее никогда не видела: говорили, что у него фобия – боится людей, поэтому не выходит из дома. Она натянула трусы, сняла с крючка лифчик, просунула руки в тонкие бретельки. А когда снова повернулась к Жаннне, та стояла перед ней, задрав полу халата. Повыше колена торчала маленькая розовая маргаритка.
Вернувшись домой, Кира заглянула в комнату к сыну, позвала:
– Жень!
Пусто. Они со Славкой придумали подарить ему на день рождения компьютер и уже купили специальный стол с полками. Кира сгребла со стула одежду, положила на кровать. Села за стол и стала бездумно листать сваленные в кучу тетради, учебники и другие книги, с яркими обложками и библиотечными метками. Откуда-то выпала сложенная в несколько раз бумажка. Кира развернула ее и прочитала: «Я так рада, что ты такой же странный, как и я». Отстранилась, заложила большие пальцы за поясок халата, зрачки ее сузились. Что это? Зависть или ревность? Опустив руку в карман, потрогала записочку-заклинание, повторила про себя по памяти: золотарник, флокс, крокус, анютины глазки. Сунула записку в книжку, вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.
Женя родился раньше срока и очень маленьким. Роды были тяжелыми. Кира изо всех сил тужилась, но ничего не получалось. «Ишь, лежит, королева, – кричала на нее акушерка, – ребенку плохо, он задыхается, а она не тужится!» Потом в палату зашли еще две женщины. Они схватили Киру за руки и ноги и стали локтями давить на живот, ругаясь, какая она плохая мать, зачем вообще ноги раздвигает, раз рожать не хочет. Одна из них ударила Киру по лицу, и она заревела от бессилия. Она не почувствовала, как ее разрезали, но видела, как зашивали, – все два часа ребенок валялся на пеленальном столе.
Когда ей дали его, туго запеленутого и с морщинистым личиком, в руки, она решила, что он похож на цветочный бутон. У ребенка была прозрачная кожа, сквозь которую проглядывали синие прожилки. Она наклонилась к нему и почувствовала холодноватый, с легкой горчинкой аромат белой розы и свежескошенной травы. Потом она вливала ему в рот белый сок, который вытекал сквозь треснувшую кожу сосков, и сама становилась цветком – отцветшим, полумертвым.
В ванной включила стиральную машинку, которая уже три дня стояла с постиранным бельем в барабане, – пришлось запускать по новой. Еще одна груда белья лежала неглаженой в спальне. Кира достала гладильную доску, утюг. Погладила и разложила пошатывающимися стопками все вещи.
– Ты чего в потемках? – Слава щелкнул выключателем, и комната утонула в желтом свете. – Когда ужинать?
Кира и не заметила, что уже стемнело.
– Через двадцать минут.
Пока на плите закипала вода, на улице заколотил дождь, и Кира открыла окно послушать, как он рыхлит землю. Дождь всегда пробуждал и ее тягу к земле, и она с тоской подумала, как долго еще до весны.
Не докричавшись Славы ужинать, зашла в комнату:
– Ты здесь будешь?
– Неси, – ответил в телевизор Слава.