Кира взяла его под локоть, вцепилась в рукав телогрейки:
– Давай останемся!
– Да мы недалеко.
Отворив калитку, они зашли в рощу, где днем паслись косули. Сразу за ней начинался лес.
Нога попала в колею, и Кира споткнулась. Ей показалось, что слева промелькнула чья-то тень.
– Давай вернемся, а?
Вдруг Зорев остановился, прислушался. Вскинул ружье и прицелился в сгусток деревьев. Кира замерла, всматриваясь в непроглядную черноту. Прогремел выстрел, и в ту же секунду черное пятно оторвалось от деревьев и метнулось в сторону.
– Блядь. – Откашлявшись, Зорев сплюнул на землю.
– Я ухожу, – сказала Кира. – Ты совсем уже.
Руки у нее были ледяные. Кира потерла их одну о другую, будто это были два камня, из которых она собиралась выжечь искру.
– Давай, иди. – Голос у Зорева дрогнул.
Кира двинулась к дому. Женя рассказывал ей, что чаще всего люди встречают пришельцев в поле. Пробираясь через колышущуюся темноту деревьев, она сожалела, что вокруг стоял лес.
– Кира! – крикнул Зорев, и она услышала, как он взводит затвор.
Обернувшись, Кира увидела, как он стоит: ноги широко расставлены, приклад ружья упирается в живот, черное дуло смотрит прямо на нее. Солдат, настигший в лесу партизанку.
– С ума сошел, – прошептала Кира.
Теперь ей стало жарко. Ужас сменился безразличием, но половина головы загудела так, будто по ней уже прошлись прикладом. Она пошатнулась, цепляясь за воздух. Снова вдалеке промелькнула быстрая тень.
– Ты что? Вот блядь, – опустив ружье, Зорев бросился к ней. – Я пошутил. Глупенькая. Ты сказала, что уйдешь, вот я и…
Он обнимал ее и целовал, и они оба оказались на земле.
– Ну куда ты пойдешь. Ну? Ну?
Кира попыталась подняться, высвободиться, но Зорев навалился на нее отяжелевшим телом. Он так скоро шарил руками по ее животу, груди, бедрам, что казалось, у него их не две, а восемь. Схватив за шею, он прижал ее к земле.
– Хорошая моя, хорошая.
– Пусти, – процедила Кира, – пусти же меня.
– Нет, нет, нет.
Когда он засунул пятерню ей под кофту, она застонала, и он остановился, будто в испуге, ослабил хватку. Кира с облегчением вздохнула, представила, как сейчас они поднимутся с земли и пойдут в дом, она смоет с ладоней грязь, поправит волосы и уйдет, чтобы больше не возвращаться… В ту же секунду она завыла от боли, которая поднималась от живота к горлу.
Как и другие цветы, тот, что рос в районе пупка, напоминал маргаритку. Короткий стебель был покрыт опаловым пушком, почувствовать который могли только очень нежные пальцы. Кожа в этом месте отдавала зеленым – просвечивала длинную, глубоко уходящую корнями в тело часть ростка. Небольшое соцветие составляли несколько рядов жестких лепестков, будто бы вырезанных из тонкой бумаги. Нижние лепестки самые длинные, но и они не больше ногтя. В отличие от других цветов на Кирином теле этот был не розовым, а красным. Иногда, лежа на кровати, она задирала ночную рубашку, выпрямляла смятый за ночь стебель, гладила пальцами лепестки и представляла корневище, которое трафаретом ложится по линиям вен, тянется прямо к сердцу, неся ему вместо артериальной крови сладкий цветочный сок.
Холодный огонь обжег тело, и вдруг все потемнело. Последнее, что она почувствовала, – как на лоб шлепнулась капля и вода немедленно впиталась в кожу.
«Я становлюсь землей», – успела подумать Кира.
– Тебе не кажется, что ирисы в это время уже не цветут?
Закинув ноги на подоконник, Полина балансировала на придвинутом к окну стуле. В руках у нее было зеленое с темными пятнами яблоко, и она вертела его, выбирая, с какой стороны надкусить.
За окном в центре запущенной клумбы из покрышки высились три фиолетовых ириса. Еще два торчали у асфальтовой дорожки. Высвеченные солнцем лепестки искрились изнутри желтым.
– Как видишь, – дернула плечом Альфия.
Полина впилась зубами в яблоко и с хрустом вырвала из него кусок. Альфия невольно вздрогнула. Они сидели в читальном зале поселковой библиотеки. В течение дня свет карабкался по стене до растяжки с надписью в две строчки: «Книга в счастье украшает, а в несчастье утешает». Но сейчас он лежал на полу, и глянцевая краска блестела, как вода. Из мебели – четыре парты с придвинутыми к ним стульями, два шкафа с журналами и книгами на подставках и три этажерки с алоэ, хлорофитумом и другими цветами, которые делали комнату похожей на регистратуру в больнице.
День обещал быть теплым. За открытым окном радостно трещали птицы. Альфия сидела за партой, помешивая чай – аккуратно, чтобы не коснуться ложкой звенящих стенок. Пальцами свободной руки она смахнула с экрана высветившееся уведомление: «Не забудьте посеять пшеницу». Месяц назад она увлеклась «Фермой».
– А ты чего пришла? – Альфия сделала маленький глоток.
– Автобус жду. – Полина снова откусила от яблока, потом прицелилась и запустила им из окна. В траве шурхнуло.
– Эй, не мусори мне тут! – Альфия вытянулась на стуле.
– Перегной же.
В брошенном на пол рюкзаке затрещало. Полина краем глаза посмотрела на Альфию, поджала губы в знак извинения и тут же потянулась за телефоном. Уставившись в экран, она хмыкнула.