Вечером, когда совсем стемнело, она вышла покурить у подъезда, но, затянувшись сигаретой, вдруг свернула за угол и пошла по тропинке к холму, на котором был сад. Дорожка сильно заросла, тянущиеся вдоль нее ракитовые кусты с мелкими листочками на гибких тонких ветвях расползлись вширь и теперь вплотную подступали к железным столбам с протянутыми между ними веревками. Раньше здесь сушили пододеяльники и простыни. У асфальта, раздробленного то ли людскими ногами, то ли одуванчиками и подорожником, торчали два куста люпинов. Их таинственные пики даже в сумерках отливали холодным лиловым светом. Поля встречала цветы повсюду, но на подступах к саду их было особенно много. Кроме люпинов и ирисов, она видела маки, ромашки, левкой, наперстянку и многие другие цветущие растения, названий которых она не знала.
Цветы наполняли вечерний воздух тяжелым запахом, завлекали нектаром мотыльков, и все в саду шелестело и двигалось. Глухой трелью стрекотали сверчки – монотонный, вгоняющий в транс звук трения упругих крыльев о рубчатые задние лапки можно было включать на занятиях йогой для более глубокого погружения в шавасану. Поверх рваной линии травы битым стеклом звенели белые звезды. Поля отвела руками метелки золотарника, вошла в колышущееся разнотравье, покопалась в кармане, щелкнула зажигалкой, и тут же перед глазами вспыхнули фантастические цветы. Так, уходя, солнце на краткий миг освещает дома, и окна, как зеркала, отражают угасающий красный закат.
Поле показалось, что вдалеке мелькнуло что-то черное, ажурное, ветвистое. Может, олень? Олени жили в Горячем раньше, но, когда Зорева посадили за убийство Киры, ферму распустили. Сколько с тех пор прошло?
К ночи Поля почувствовала тревогу. В попытке успокоиться она обошла квартиру, убрала чайные чашки, сняла и выбросила в мусорное ведро липкую клеенку со стола, повертела в руках оторвавшуюся ручку кухонного шкафчика – записала в телефоне напоминание купить клей «Момент». Включила телевизор и сразу выключила. Отправила Мише стикер с закусывающим лапу котом и подписью внизу картинки «стлессс». Он посмотрел и не ответил. Когда у них все только начиналось, он вдруг написал: «Я не знаю, как у тебя, но лично мне надо, чтобы в меня кто-то верил. Если ты не против и тебя, наоборот, это не будет обессиливать, я буду верить в тебя. Гым?» Даже самое страстное признание в любви не подействовало бы на нее сильнее. Вот бы Максим написал такое. Она открыла чат и пролистала фотографии, которые он присылал. Даже просто смотреть на них было приятно. Наконец она достала из рюкзака тонкую зеленую тетрадь и ручку. Села за стол с облупившимся краем – написала в заметки купить новую клеенку. Открыла тетрадь, дотронулась до разлинованных страниц. Сердце замерло от одного касания.
Первые буквы, круглые и аккуратные, дались тяжелее всего – ручка отказывалась писать, спотыкалась о ворсинки страниц. От усердия Поля, которая много лет не писала от руки, оставляла глубокие вмятины. Потом расписалась, заполнила каждую страницу, все двенадцать листов, на одном дыхании. Пальцы задеревенели от напряжения. Разболелась голова, и Поля сразу подумала про вирус, который могла подхватить в больнице или где-то еще, хотя в остальном чувствовала себя прекрасно. Но, может, беспокойство и амнезия – первые признаки безумия? На последней странице значилось повторенное десятки раз послание: иди на хуй, иди на хуй, иди на хуй… Она захлопнула тетрадь, и свет в комнате погас. Стало очень темно – в городе так не бывает. Поля сидела не шелохнувшись. Боль прошла, резь в глазах пропала. Снова, как когда-то в юности, показалось, что окружающая ее темнота – прозрачная и сияющая.
– Вчера я видела оленя, – сказала, раскачиваясь на любимом стуле, Полина. – Мне так показалось.
Ночью отключили электричество, и телефон разрядился, и, не зная, куда себя деть, она пошла в библиотеку.
– Не скрипи, пожалуйста, – попросила Альфия; вышло грубо, и она спешно добавила: – Ты не поздно к бабушке?
– Я сегодня просто к тебе.
Альфия уперлась глазами в стол. Снова внутри у нее взметнулось раздражение. Весь день шел мелкий дождь, такой медленный, что капли казались подвешенными в воздухе, и все отливало серебром. На Альфие была флисовая толстовка, и, утонув подбородком в высокой горловине, девушка отрешенно водила по губам металлическим язычком. Под глазами темнели серые полумесяцы.
– Оленя, значит? Про оленя ничего не скажу. Но знаю теперь, что за машины ездят. Сегодня чуть не с ночи. – Она вяло смахнула с плеча длинные пшеничные волосы, собранные в хвост. – Я почти не спала.
Один волосок упал на грудь, закрутился тонким вензелем. У Альфии были алые щеки, как после мороза, чужие внимательные глаза могли разглядеть сквозящие под кожей тонкие паутинки сосудов. Они напоминали трещинки на фарфоре.