Когда они возвращались, дали электричество. Дома Полина сразу поставила телефон на зарядку. Пока батарейка на экране мигала красным, набрала стакан воды, воткнула в него анютины глазки. Это второе название фиалки трехцветной. Соцветие напоминало мордочку животного: неслучайно верхнюю часть пестика называют рыльцем. Она дотронулась до бархатного лепестка, хмыкнула. Не кусается, уже хорошо. Бабушка говорила, что цветы нельзя держать у кровати, потому что они крадут воздух, но никогда не пеняла отцу, который курил прямо в квартире. Полина поставила стакан на трельяж, склонилась и по-звериному принюхалась. Аромат был очень тонким, едва уловимым, но вмещал в себя столько всего. Она легла и обняла себя за плечи. Ей хотелось взять фиалковый запах с собой в кровать, покрыться им с ног до головы, но вместо этого она тихо заплакала.
Оттолкнувшись от стаканного донышка, фиалка выпрямила гибкий стебель, запрокинула соцветие в сторону кровати, а на самом деле к окну и его свету. Она уступала, отдавала себя, теряла понемногу силу, охранявшую ее тайну, и в этом было ее единственное предназначение.
Лес стоял перед Ариной огромным лайнером: в кронах играл ветер, и он покачивался, как на волнах. Из черноты раздавались всхлипы, вздохи, свист. Повинуясь, Арина развела руками елки в красных шишках и, подхватив подол, ступила на трап. Это была неприметная, только ей знакомая тропка. В ту же секунду все озарилось малиновым светом. В небе миллионом искр рассыпался фейерверк. Лес смотрел на нее сквозь листву и перья, сквозь травы и мхи, а она смотрела на него. И снова наступила темнота. Ночь прятала шины, ржавые балки, стекло и прочий сваленный на подступах к чаще хлам, слепляла все в единую живую массу, которая двигалась, говорила, пахла, всасывала чужеродное, как инопланетная субстанция из научно-фантастического фильма.
Кто-то прокричал ее имя, и Арина обернулась. На поляне в большом доме горели окна и играла музыка. Красивые веселые люди высыпали во двор и задрали головы. Еще один залп – и яркая вспышка снова осветила небо.
– Ты опять! – Ломая ветки, Платон подхватил ее под локоть и поволок к дому.
Длинное платье цеплялось за вздыбленные сучья. Свободной рукой она подняла подол и в последний раз оглянулась. Ей показалось, что в зелено-темной сердцевине плещется холодный белый свет, но еще шаг – и лапник сомкнулся у нее за спиной, как тяжелый занавес.
Когда Платон наконец выпустил ее руку, она поправила разметавшиеся по лицу локоны и одернула юбку. Синяя прохлада трогала ее голые плечи, выступающие над белой пеной кружева и рюш. Хотелось сбросить платье, освободиться от него, но сил хватило только на то, чтобы сбросить с отекших ног неудобные туфли. Тело налилось голодной усталостью.
– Очень есть хочу! – крикнула Арина, и в воздухе снова треснуло.
Ночное небо, большой дом с распахнутыми окнами, раскачивающиеся в такт музыке фигуры – все окрасилось ярким розовым цветом, но тут же погасло. Только по небу металось серое облачко дыма. Арине вдруг стало радостно и жутко, и она засмеялась, крутанулась на месте и бросилась к дому. Зачарованный ее неуклюжей красотой, Платон смотрел, как платье мечется в темноте, а потом неторопливо пошел за женой.
В пять лет Арина заблудилась. Ночью во время остановки автобуса, на котором они с матерью возвращались домой от бабушки, она свернула за магазин с вывеской «Пиво и воды» и оказалась в лесу. Тьма блестела, отливала мокрой шерстью. Она шевелилась, обнимала, гладила по голове, утешала. В ней хотелось забыться. Так прячутся под одеялом: отгородившись синтепоном от страха и порожденных им монстров, которые не могут проникнуть в замкнутый пододеяльный мир, как никакое зло не может войти в начерченный ведьмой соляной круг. В майке, колготках и вязаной кофточке Арина провела в лесу ночь. Ее нашли утром – озябшую, но невредимую. О том, что там было, она не говорила. Оля, мать Арины, не расспрашивала, а дома их ждала другая беда.
Отец Арины часто напивался. В горячке он говорил на разные голоса, хрипел и свистел, как неведомый зверь. О его состоянии она узнавала еще до того, как он вваливался в квартиру. По вздрагиванию решетки на входе в подъезд, по нытью бетонных ступеней, по вибрации спертого воздуха, разбуженного его хватающимися за перила руками, по тому, как он тяжело дышал. Поднявшись на второй этаж, он всем телом толкал дверь, и та с грохотом ударялась о стену. В два прыжка миновав коридор, падал на продавленный диван. По губам на подушку стекала слюна, и все под ним покрывалось вонючими мокрыми пятнами.