Прежде чем я успела ответить, он вышел из комнаты. Иса запер дверь и поспешил к моей постели. Он окинул меня взглядом, затем его глаза остановились на нашем ребенке. Я жестом предложила ему взять малышку на руки, и он, опустившись на колени, поднял дочь с моей груди. Укутанная в шелковое одеяло, она казалась крохотной, не больше, чем его ладонь.
– Чудо, – прошептал Иса, и я подумала, будто мне это только послышалось. – Я вижу в ней нас. Не тебя или меня, а нас обоих.
Он поцеловал ее в щеку. Ей так повезло, что он ее отец, с восторгом подумала я. Пусть наша дочка не будет носить имя Исы, но в ней течет его кровь и живет его дух. Однажды, когда она будет достаточно взрослой, я расскажу ей про ее настоящего отца. Мы будем пить чай на ступеньках Тадж-Махала, и я шепотом открою ей правду. Возможно, сначала она возненавидит меня, но потом поймет, почему я скрывала это столько лет. Она простит меня и вскоре полюбит его так же, как я.
Иса вновь поцеловал дочь и опустился на колени.
– Спасибо, Ласточка, – тихо сказал он. У меня кольнуло в пояснице, и я поморщилась. – Ты хорошо себя чувствуешь, любовь моя? – спросил Иса, мгновенно встревожившись.
Я кивнула, хотя меня одолевала слабость.
– Как мы ее назовем?
– Имен много, – с улыбкой сказал он, – но для нее существует одно-единственное имя.
– Арджуманд, – предложила я, желая назвать дочку в честь мамы.
Иса положил малышку подле меня и лег рядом, так что она оказалась между нами.
– Наша бесценная Арджуманд, – проговорил он.
– Отец будет счастлив.
– Я тоже счастлив, любовь моя. Несказанно счастлив.
Первый год жизни Арджуманд был для меня самым счастливым. Часто по ночам я крепко привязывала ее к своей груди и несла в дом Исы. Там мы просто держали ее на руках, целовали в щеки, гладили ее ножки. Мы восторгались ее глазками, которые с каждым днем открывались все шире и, казалось, начинали следить за нашими движениями. Она разговаривала с нами по-своему, и ее агуканье напоминало мне воркование голубей. Сколь бы усталой я ни была, эти звуки неизменно вызывали у меня улыбку, будто невидимые нити связывали ее голосок с уголками моего рта. Исе, что не удивительно, такие нити не были нужны. Он так самозабвенно любил Арджуманд, что я порой испытывала уколы ревности. Но такие мгновения были ничто в сравнении с тем восторгом, который владел всем моим существом, когда мы втроем были вместе.
После вечернего кормления Арджуманд – это был восхитительный ритуал, которого я почти всегда ждала с нетерпением, – мы укладывали ее спать в колыбель, сделанную руками моего возлюбленного. Дно колыбели были выстлано толстым слоем хлопчатобумажной ткани, сверху накрытой шелком. Малышка ворочалась во сне. Ближайший дом находился на расстоянии двадцати шагов, но поначалу я все равно боялась, что соседи услышат ее плач. Однако Иса заверил меня, что из его дома на улицу не проникает ни звука. Видя, что я сомневаюсь, он быстро вышел за порог и закричал во всю силу легких. Прохожие, если таковые были, вероятно, приняли его за сумасшедшего, но он доказал свою правоту: я почти не слышала его голос.
На рассвете я возвращалась с Арджуманд в мамину комнату. Утро я проводила вместе с дочерью. Я с восхищением наблюдала, как она растет, как улыбается ни с того ни с сего, как двигает пухлыми ножками во время купания. Иногда я дремала вместе с ней – обычно после того, как она засыпала у меня на груди. Перед сном я шепотом рассказывала дочери об Исе, описывала ей ее отца во всех подробностях. Рассказывала о том, что она узнает гораздо позже – как ему нравится целовать ее пальчики и напевать ей колыбельную.
Я редко носила Арджуманд к Кхондамиру. Мой муж был доволен тем, что его семя наконец-то дало росток, но он мог бы продать Арджуманд за серебряную пуговицу. Думаю, он, гнилая душонка, рассматривал Арджуманд просто как еще одну статью расхода. А поскольку я любила ее, а не его, что было очевидно, он в отместку не выказывал к ней ни малейшего интереса.
После обеда я обычно оставляла Арджуманд с няней в маминых покоях или в императорском гареме. На стройке было много работы, и я знала, что Иса по-прежнему на меня рассчитывает. Кроме того, хоть я и научилась более искусно скрывать свои чувства к нему, его общество доставляло мне радость.
