РУДИ ПРОХАСКА (садится за стол и подзывает официанта): В таком случае и мне принесите! (Потом, обращаясь к Панте.) У Мары сегодня голова разболелась, хочу избавить ее от приготовления обеда. (Упомянутая особа является супругой упоминаемого).
ПАНТА, МАЭСТРО ОБЕДОВ (поднимает голову от тарелки, останавливает взгляд на птице в нагрудном кармане пиджака упоминаемого): Птица уже что-то сказала, господин Руди?
РУДИ ПРОХАСКА (с улыбкой): Ее скоро услышат все, господин Панта. Вот-вот скажет, вот-вот! (повторил два раза одно и то же выражение, при этом во второй раз посмотрел прямо на меня).
ПАНТА, МАЭСТРО ОБЕДОВ (по-прежнему глядя на птицу в нагрудном кармане пиджака упоминаемого): Вот я все хочу узнать у вас, господин Руди… А эта птица съедобная? Я имею в виду, что если она так и не заговорит, можно ли из нее хотя бы суп сварить?
РУДИ ПРОХАСКА (вообще не глядя на Панту, а уставившись прямо на меня): Бог с вами, господин Панта, это редкая птица, с особенным именем… (Обращается к птичке в кармане пиджака.) Ну-ка, скажи дяде Невидимке, как тебя зовут…
Я (не позволяю себя спровоцировать. Молчу и жду своего часа).
Как видно из вышесказанного, ситуация вышла из-под контроля. Что мне делать дальше? Жду инструкций. Кроме того, прошу распорядиться о выделении мне дополнительных средств на приобретение нового костюма. В этом меня узнает уже весь город.
В ожидании вашего ответа выражаю еще раз свое глубочайшее уважение.
Ответ на этот вопрос вышел из вагона второго класса белградского пассажирского поезда шесть месяцев спустя, в середине октября. Весил он килограммов сто. Русоволосый, среднего роста, с мощной нижней челюстью… Шел дождь. Кругом текло. Пассажир застегнул плащ, посмотрел направо-налево. Хотя на перроне и в вестибюле кралевского вокзала народу было немало, он сразу направился к местному сыщику. Руки не подал:
– Ты небось и есть Невидимка. Я – Очкарик.
Было сразу понятно, почему его так назвали, он был в очках со стеклами толщиной в палец. Невидимка удивился:
– Как вы меня узнали?
– У меня нет времени на болтовню, вы все только жалуетесь и жалуетесь, а работать приходится мне… Дел выше головы, устал как собака. Отведи меня к этому, твоему, с попугаем… Хотя, если тебе уж так интересно, то я вычислил тебя по тому, что ты был самый невзрачный, – сказал Очкарик презрительно.
Невидимке было не очень-то приятно. Он обиделся. Тем не менее постарался вести себя профессионально, раскрыл зонтик, махнул рукой в сторону центра города:
– Сюда, пожалуйста.
– Да убери ты свой зонтик, еще мне глаз выколешь. Я – мужчина, под дождем не растаю! – огрызнулся Очкарик.
Остаток дороги они прошли молча. Дождь лил и лил…
Господин Прохаска тем временем заканчивал письмо, которое от имени кинотеатра «Урания» намеревался послать одной из голливудских киностудий. Он как раз добрался до последней части, в которой собирался изложить просьбу прислать ему фотографию Марлен Дитрих с ее автографом, потому что «…нашим почитателям ее таланта это бы очень много значило…», когда в комнатку с киноаппаратурой ввалился Очкарик. Он, не сказав ни слова, снял очки и принялся избивать господина Прохаску. Бил куда попало. Если бы он хоть что-то видел, может быть, бил бы не так жестоко, может быть, старался бы не попасть ему по почкам или ниже пояса, но так он только махал и махал кулаками, а когда чех упал, продолжил наносить ему удары ногами. Ориентировался он исключительно на свой слух, поэтому, когда раздался треск сломавшихся ребер, когда крики сменились тихими стонами, он решил, что хватит, и пора заканчивать. После этого надел очки, вымыл руки в раковине в углу помещения, ни разу не глянув на лежащего на полу в луже крови человека. Вышел и первым же поездом вернулся обратно в Белград.
Провожая его до вокзала, Невидимка не решился спросить, что слышно насчет его просьбы относительно выделения дополнительных средств на приобретение нового костюма. Положа руку на сердце, ему полегчало, когда Очкарик поднялся по ступенькам в вагон. Неприятный тип, подумал он. Поезд уже тронулся, когда Очкарик открыл окно в коридоре и крикнул:
– Эй… Знаешь, что я думаю о таких, как ты?
Невидимка стоял на перроне под зонтом. Сказать, что не знаешь, возникнет вопрос о профессиональной пригодности, ведь сыщик по природе своего занятия должен знать все. Поэтому он сглотнул слюну, словно проглатывая свое достоинство, и с омерзением ответил:
– Знаю, я…
К счастью, в этот момент раздался резкий гудок локомотива, он заглушил последнее слово, но, правда, его можно было прочитать по губам Невидимки. Дождь лил и дальше.
Мара лила слезы, как дождь. На Руди не было живого места, отовсюду сочилась кровь или сукровица, везде кровоподтеки или отеки. Мара ломала руки и то и дело повторяла:
– Бедный мой Руди, я ведь говорила, эта птица тебя погубит… Бедный мой Руди, я ведь говорила, эта птица тебя погубит…
