Возможно, прямо сейчас в этом самом помещении находятся родственники жертв отца: их сестры, братья, дети. Вдруг они каким-то образом ощутят мое-его присутствие? Мне начало казаться, что от меня исходят волны чудовищной метафизической вони, которую вот-вот почувствуют все вокруг. Мне хотелось побыть здесь еще немного, чтобы не оставаться один на один с собой, но я не могла – казалось, я перестала иметь на это право.
На улице все еще шел дождь. Промелькнула мысль вызвать такси, но я тут же представила себя со своей вонью, запертую с другим человеком в тесной машине, и решила, что пойду пешком.
Пока я стояла под козырьком кафе, готовясь снова оказаться в воде, пришло сообщение от Леши. Он написал, что Фарго навалил феноменальную кучу.
На мгновение мне стало легче просто оттого, что где-то за тысячи километров есть пес Фарго, он бегает по дворам, облаивает других собак и кладет феноменальные кучи. Я еле удержалась от того, чтобы позвонить Леше и заорать в трубку или хотя бы отправить сообщение: «Мой отец – маньяк» с десятью восклицательными знаками, но я решилась только на «Очень за вас рада» и эмодзи-какашку в ответ.
«Я должна пойти в полицию, чем бы это ни закончилось», – твердила я про себя, как какую-то идиотскую мантру. Даже если все менты отделения соберутся, чтобы посмеяться над моей историей, и пригласят ментов из соседних городов, чтобы поржать всем вместе. Но сначала я должна поговорить с матерью и сестрой. А еще – посмотреть на себя. Последнее было страшнее всего.
Впервые с момента моего приезда в Дивногорск идти было так легко. Казалось, я могу добежать от Набережной до Слаломной горы и обратно за каких-нибудь десять минут. Я шла и думала про Машу. Я понятия не имела, кто были те, другие женщины, но Машу я знала, она была моей подругой и оказалась вишенкой на поганом отцовском торте.
Я могла бы приезжать в Дивногорск чаще, могла бы все-таки хоть немного общаться с отцом, не выпускать его из виду, чтобы понимать, что у него на уме. Я должна была догадаться раньше, тогда Маша не стала бы его последней жертвой. Все это и правда было в моих силах, ведь я была его поганой дочерью и, в отличие от Машиного, мое время шло очень медленно. Я долго смотрела на то, как отец становится тем, кем он стал, я слушала его истории, видела первые акты насилия, следила за его действиями и реакциями.
В школе на уроках истории нам часто говорили, что фашисты вероломно и неожиданно напали на Советский Союз. Даже если отбросить манипулятивный потенциал этой фразы и воспринять ее детским мозгом, она все равно кажется странной. Ведь нам уже рассказали про чудовищных фашистов и их зверства в других странах. Ничего хорошего мы априори от них ждать не могли, поэтому как они могли напасть неожиданно? Как такие страшные в своей протяженности события вообще могут быть неожиданными?
Странно, что мне не пришло в голову переложить это зыбкое школьное озарение на жизнь с отцом. То, что он убивал женщин, – никакая не неожиданность, а страшное ожидание, растянутое во времени. Ситуация, в которой я оказалась сейчас, началась двадцать лет назад. Значит, у меня было двадцать лет, чтобы что-то с этим сделать, но я не сделала ничего.
На сорок пятый день рождения отца мы с сестрой подарили ему открытку. На открытке был изображен попугай породы ара с большим мощным клювом. Еще на открытке была надпись: «Я раздумывать не буду, просто клюну и забуду». Нам с сестрой показалось забавным подколоть отца таким образом, ведь эта фраза могла быть его девизом – он всегда, ударив мать, меня или сестру, делал вид, что ничего особенного не случилось. Казалось, он и правда забывал о том, что сделал всего пару часов назад, и мог как ни в чем не бывало позвать обедать или пить чай.
Отца открытка не разозлила, скорее наоборот – он засмеялся своим утробным неестественным смехом, и на его лице появилось самодовольное выражение. Даже мать усмехнулась, глядя на открытку с попугаем, – в общем, все остались довольны.
О чем мы все тогда думали, смеясь над насилием в нашей семье? Насилие стало таким ожидаемым и привычным, что даже научилось вызывать смех.
– Как ты промокла! Позвонила бы, я бы с зонтиком к тебе пришла. А если заболеешь?
«Если я заболею – это будет наименьшей из наших бед», – мысленно отвечаю я матери.
– Не заболею, мам, – говорю вслух.
Мне хочется прямо с порога кричать, что человек, которого она выбрала нам в отцы, – ебаный маньяк, но я смотрю на маленькую (совершенно точно уменьшившуюся за то время, что я ее не видела) фигуру матери, и мне становится больно от ее беззащитности перед тем знанием, которое я втащила в ее дом вместе с собой. И в то же время я злюсь, страшно злюсь из-за того, что мужа, в отличие от отца, выбирают, злюсь на ее пассивность, беспомощность, привычку закрывать глаза – и на тушеную капусту, которую она приготовила.
