Осенью, после лета, когда отец взял нас на водохранилище, мы с сестрой очень боялись за мать. По школе гуляли слухи о маме одной девочки, которая так и не вернулась домой. Девочка училась в каком-то из параллельных классов, мы ее не знали, возможно никто ее не знал, но детский страх о не вернувшейся домой матери распространялся по школе со скоростью вируса. Вскоре заговорили еще об одной пропавшей женщине, а после и о маньяке. Слово «маньяк» звучало мерзко и непонятно, но сестра в красках объяснила мне, что оно значит.
Это был девяносто пятый год, мама часто задерживалась на работе, она старалась звонить домой и предупреждать, но между звонком и ее приходом проходило иногда часа два, и за эти два часа могло случиться все что угодно. Мой страх был абстрактным: мама не вернется и я никогда ее больше не увижу; страх сестры – более конкретным: мать найдут в канаве голую и с перерезанным горлом. Итог у обоих этих вариантов был один – мы останемся только с отцом, и это будет пострашнее любых детских выдумок.
Сейчас я понимаю, что тогда среди всех женщин города моя мать, как бы цинично это ни звучало, находилась в наибольшей безопасности – остаться с двумя детьми в одиночестве отец бы точно не захотел.
Я собиралась с силами для разговора целый вечер. Мама уже успела посмотреть новости и теперь смотрела сериал. Еще в прошлый свой приезд я заметила, что она не любит оставаться со мной один на один. Она старалась включить телевизор до того, как я закончу рабочие дела за ноутбуком и приду посидеть с ней. Телевизор был как бы третьим человеком, призванным заполнять паузы, менять тему разговора и при необходимости отгонять меня подальше. Мама сидела в его свете, как в защитном кругу из соли, а я шныряла вокруг, стараясь приблизиться к ней, но, пока он светил и шумел, внутрь мне было не прорваться.
В этот раз я решила быть настойчивее.
– Можно я выключу?
– Зачем? – удивилась мать.
– Хочу поговорить.
Услышав это, мама тяжело вздохнула и выключила звук телевизора, оставив картинку.
– Ну давай поговорим.
– Почему ты все-таки решила развестись с отцом? – спросила я.
Мама вздохнула еще тяжелее. Мне даже показалось, что сейчас она снова включит звук и я побегу из комнаты как черт от ладана. Но вместо этого она сказала:
– Любишь же ты в этом во всем копаться.
– Это часть моей жизни, и я не копаюсь, а просто хочу понять.
– А что тут понимать? Просто так дальше стало невозможно…
– А до этого было возможно, когда он бил тебя и нас? – спросила я. – Может быть, случилось что-то еще?
– Ой, ну прямо били вас! – возмутилась мать. – Били – это шлепнули пару раз?
– Нет, не шлепнули. Если ты не помнишь про нас, то про себя-то ты помнить должна. Я вот помню, как он ударил тебя и ты отлетела на балконную дверь, разбила стекло локтем, чудом ничего себе не порезала. Ты правда будешь это отрицать?
– Не буду, ну и что? И похуже люди живут. Всякое бывает. – Обычно мягкий голос матери становится сварливым, и мне это неприятно. Она будто защищается от меня, хотя это не я бью по ней кулаками и толкаю на стеклянные двери.
– Возможно, кто-то и живет похуже, но зачем равняться на худшие варианты? Ладно, неважно, просто скажи, почему вы развелись?
– Нам стало невозможно находиться друг с другом в бытовом плане. Не только мне с ним, но и ему со мной. – Это «ему со мной» мать особенно подчеркнула, желание отца по этому вопросу явно имело первостепенное значение. – У него как раз появилась квартира, вот мы и решили.
«Невозможно в бытовом плане» – не такой ответ я рассчитывала получить, даже ответ «Любовь прошла» показался бы мне более содержательным. Что скрывалось за этими бытовыми планами, если вообще что-то скрывалось? Может быть, это вся глубина рефлексии, на которую мать была способна. Если это так, то тогда понятно, почему отец решил на ней жениться: она была идеальной женой для маньяка.
– И больше ничего не произошло? – спросила я.
– Ничего, – ответила мать.
Странно, но я помнила развод родителей немного иначе. Кое-что мать рассказывать не стала. А может, просто забыла, как предпочитала забывать любые неприятные события.
В четырнадцать лет я наконец почувствовала себя достаточно сильной, чтобы избавиться от отца. Травить его мухоморами я больше не собиралась: во-первых, это могло не сработать, а во-вторых, мне бы за это наверняка грозила статья. В этот раз я решила быть хитрее. Родители продолжали ссориться за закрытыми дверями, и мне каждый раз хотелось защитить слабую по сравнению с отцом мать. Сестра говорила, чтобы я не вмешивалась, что они сами разберутся, но я продолжала ломиться в дверь каждый раз, когда из-за нее доносились поучающий крик отца и редкие вскрики матери. Иногда мне удавалось прорваться в комнату. Ничем хорошим это не заканчивалось, но я, по крайней мере, могла видеть, что с матерью все более-менее в порядке.
