Заходить к отцу мне больше не хотелось. Я попыталась узнать у матери какие-то подробности о старушке, жившей у отца за шкафом, но мать сказала, что у нее своих проблем хватает, чтобы еще чужие разгребать. Через три месяца я узнала, что старушка умерла, квартира отца увеличилась – шкаф снова стоял прямо у стены.
После этих воспоминаний желание во что бы то ни стало поговорить с матерью оставило меня. Чтобы хоть как-то закончить этот разговор, хотя бы внутри себя, я решила сначала рассказать все сестре и очень надеялась на то, что она поверит мне и вместе мы справимся с непробиваемой броней матери, признаем наконец, кем был человек, с которым мы провели рядом столько лет.
Пока я мыла голову, расходуя драгоценную воду из-под крана, мама досмотрела сериал и ушла спать.
Лежа в темной комнате, я слушала спокойное сопение матери на соседней кровати и смотрела на полоски света от фонарей на потолке. Полоски становились все тоньше, и меня накрывал ужас. Одно за одним его тяжелые одеяла падали на меня, и им не было конца. Ужас заполнял собой каждый угол и каждую щель комнаты, и спрятаться от него было негде, потому что исходил он от меня. Казалось, что мать вот-вот проснется, начнет задыхаться, поймет, что в комнате больше нет нормального воздуха для нормальных людей.
Я чувствовала себя ядовитой, но с этим чувством меня немного примиряло то, что чувствовала я так не впервые. Это тяжелое ощущение себя как чего-то испорченного, отравляющего уже приходило ко мне раньше: долгое время оно было безымянным ужасом, потом врачи назвали его депрессией. Вообще, мне повезло, что я дожила до того момента, когда узнала это имя.
Думаю, многие, кому когда-то диагностировали депрессию или пограничное расстройство, поймут, о чем я говорю. Я говорю о невозможности выносить свое собственное присутствие в мире и даже в конкретной комнате, о чувстве, что каким-то почти магическим образом ты оскверняешь собой все вокруг. Тебе становится так страшно от соприсутствия с собой, что ты стараешься физически убраться из пространства, которое ты уже загадил. Крайняя точка такого ощущения – это устранить себя из мира насовсем.
Забавно, что только сейчас мне стало понятно, почему оно выбрало меня, а точнее, почему это чувство, как бы его ни называли, всегда сидело во мне. Все просто – я была дочерью своего отца. Дочерью насильника, убийцы, маньяка, человека с патологической агрессией, и наверняка с его патологическими генами.
Остаток ночи я провела за чтением историй про маньяков и их семьи. Неженатые маньяки без детей меня не интересовали. Я читала про Чикатило, Сливко, Попкова. Все эти мужчины каким-то образом умудрялись совмещать семейную жизнь в тесных советских квартирах и свои чудовищные дела вне этих квартир. Как вообще можно что-то скрыть в нескольких небольших комнатах, как можно скрыть свою сущность, живя буквально нос к носу с другими людьми, – мне все еще было непонятно.
Каждый раз натыкаясь на что-то, что так походило на ситуацию в моей семье, я думала: «Нет, так просто не может быть». Но все уже было, я как будто читала учебник, в котором у каждого второго абзаца могла поставить галочку.
У Чикатило были жена и двое детей. «Неужели жена самого известного маньяка СССР ничего не подозревала?» – задавался вопросом автор одной из статей про Чикатило.
Чикатило уволили из школы, где он работал учителем, за сексуальные домогательства, жене он сказал, что у него конфликт с руководством. Я мысленно поставила галочку: у отца тоже часто случались конфликты с руководством, он был уверен, что начальство плетет против него интриги, и несколько раз менял работу.
Читаю дальше: «Частые отлучки из дома Чикатило объяснял разъездным характером своей работы». Отец постоянно уезжал в командировки на удаленные участки водохранилища, а иногда отправлялся за ягодами куда-то на север. Мать никогда не ездила с ним. Возвращался отец часто безо всяких ягод.
Сын Чикатило утверждал, что папа был очень добрым и руку на него никогда не поднимал. Тут галочку я поставить не могу. Хотя можно ли верить сыну Чикатило, который сам вырос преступником, – не знаю. В отличие от сына, дочь Чикатило утверждала, что отец домогался ее маленького сына (своего внука), и прекратила любое общение с ним. Здесь, к счастью, галочку я тоже поставить не могу. Достоинств у отца было немного, но то, что он не приставал к собственным дочерям, явно было одним из них.
Жена Чикатило, видимо, не приняла всерьез обвинения дочери и продолжала как ни в чем не бывало жить с ним. Моя мать тоже не разводилась с отцом до последнего и всегда говорила, что я «выдумываю», «преувеличиваю» и «коплю злобу».
Жена Чикатило Феодосия до последнего не верила, что ее муж – маньяк. Отказывались верить и жена Сливко (доказанно убившего семерых детей), и жена Попкова (убившего восемьдесят женщин), даже после того, как многие эпизоды из их серий были доказаны.
Больше всего мне интересно – действительно ли они ни о чем не догадывались или просто делали вид, привычно закрывали глаза?
