Читаю следующую статью. Она психологическая, в ней говорится про триаду Макдональда: набор поведенческих характеристик – зоосадизм, пиромания, энурез, – которые ученый связал с предрасположенностью к особо жестоким преступлениям. Про пироманию и энурез у отца я ничего не знала, но мне хватило зоосадизма. Есть немногие вещи, о которых я совсем не могу думать, даже для того, чтобы понять их причины. Зоосадизм – одна из них.
Уже под утро я натыкаюсь на текст про «ген насилия». С тем, что детские травмы могут привести к тому, что человек будет вести себя жестоко по отношению к другим, я уже успела свыкнуться, но то, что существует какой-то определенный ген, отвечающий за то, что со временем ты превратишься в чудовище, заставляет буквально цепенеть от ужаса.
Нейробиолог и профессор университета Калифорнии Джим Фэллон пишет о влиянии гена насилия МАО-А на людей. «Он сцеплен с полом и содержится только в Х-хромосоме – в данном случае получить его можно только от матери…» У человека 23 пары хромосом, 22 пары – аутосомные, 23-я пара – половые хромосомы, у женщин это хромосомы Х и Х, полученные от каждого из родителей. У мужчин это Х- и Y-хромосомы, при этом Х-хромосому мужчина может получить только от матери, а Y-хромосому – от отца. Сын получает свою единственную Х-хромосому от матери, и если она содержит ген насилия, то он максимально проявится. Девочка, в отличие от мальчика, получает вторую Х-хромосому, и если хотя бы один родитель здоров, тогда эффект гена как бы ослабляется.
«…Возможно, поэтому большинство маньяков-убийц являются мужчинами», – не очень обнадеживающе резюмирует Фэллон.
Он ничего не пишет о том, что происходит с женщинами, получившими этот ген, и я, подгоняемая страхом, начинаю домысливать за него. В кого превращаются эти женщины при неудачном стечении других факторов? Может, в одиноких зоосадисток или обычных бытовых абьюзеров, в пациенток психбольниц или жестоких властных матерей, воспитывающих следующее поколение маньячного потомства?
Для меня эти вопросы не были гипотетическими, мне и правда было чего бояться.
Первый раз я ударила человека, когда мне было девятнадцать лет. Были еще, конечно, детские драки, но то были драки, в них меня тоже пытались побить.
Кто-то – ясно, как вчера, – помнит свою первую сигарету, кто-то – первый секс, кто-то – ощущение, когда впервые оказался в другой стране. Я помню свой первый удар по другому человеку, нанесенный не в качестве самозащиты.
В старших классах школы я начала встречаться с Игорем. У нас были все шансы превратиться в симпатичную пару подростков из какого-нибудь американского поп-панк-клипа: шляться по заброшкам, записывать друг другу музыку, ненавидеть одноклассников и сбежать вместе в закат в какой-нибудь город побольше. Но этого не случилось. Может быть, потому, что мы жили не в Калифорнии, а в Сибири, а может, потому, что желания подростков слишком быстро меняются и ты бесконечно превращаешься то в одно то в другое, пока тебя не придавит увесистый том Бахтина, учебник по праву или нормативы кандидата в мастера спорта.
После школы я оказалась в компании «Поэтики» Аристотеля и одногруппников-журналистов, Игорь продолжал пребывать в обществе пацанов-спортсменов, правда из училища олимпийского резерва они все разом переместились в пединститут. Игорь собирался стать тренером по дзюдо.
Я начала считать Игоря туповатым, а он меня – занудной и психованной.
При этом нас продолжала связывать дружба двух странноватых детей, выросших в маленьком сибирском городе, где даже появление МТV стало настоящим чудом.
Игорь был моим вторым близким человеком после Маши, до того как я уехала учиться в Красноярск. Я даже рассказала ему о том, что мой батя – настоящий мудак, и Игорь обещал его побить, если тот еще хоть раз попытается меня ударить. Вообще, Игорь был добрым парнем, махать кулаками было его профессией, а не велением души, как у моего отца. Тем не менее помощь Игоря мне так и не понадобилась, я давно научилась справляться с отцом сама.
Летом после первого курса Игорь уехал домой на три месяца. Друзей в университете я не завела, поэтому целыми днями торчала в одиночестве и, наверное, впервые страдала от него. Мне казалось, что, как только я выберусь из родительского дома, жизнь изменится, но она не менялась – лето я проводила в Дивногорске, в квартире с мамой и невидимым, но ощутимым присутствием отца, и все больше злилась на себя, а заодно и на Игоря, чьи каникулы явно проходили лучше. Мне хотелось найти себе какое-то большое важное дело, которое бы хоть как-то оправдало мое одиночество, но из важных дел у меня был только список по литературе для следующего семестра и дача.
Когда Игорь прислал мне очередное сообщение о том, как он с друзьями колесит по хакасским озерам, я вообще перестала ему отвечать. Я мерзко и зло завидовала человеку, сумевшему организовать свое время без меня. Игорь сделал несколько попыток поговорить, но я их проигнорировала, все глубже погружаясь в граничащую с яростью жалость к себе.
