Не было ничего удивительного в том, что в сентябре, когда я все-таки сподобилась спросить у Игоря, вернулся ли он в город, он ничего мне не ответил.
Прошло еще два месяца, прежде чем я случайно увидела Игоря на одной из центральных улиц Красноярска. Он шел в компании двух друзей, с большим черным пакетом явно с новыми кроссовками и выглядел абсолютно довольным жизнью. Это меня взбесило. Я своей жизнью довольна не была. Дав себе пару секунд на раздумья, я перешла дорогу и оказалась на той стороне улицы, по которой шел Игорь со своим сраным пакетом и тупыми друзьями. Сначала я двигалась медленно, все еще не решаясь, но злость накрывала меня темными волнами, и я поняла, что вообще-то не хочу ей сопротивляться. Я догнала Игоря, как следует размахнулась и, помня о том, что ноги у меня гораздо сильнее рук, пнула его. Нога попала примерно в область копчика. Игорь упал на колени – то ли от неожиданности, то ли от силы удара.
Многолетние тренировки явно не прошли для Игоря даром, он вскочил с такой скоростью и с таким хитрым поворотом туловища, что мне показалось – я смотрю как минимум олимпийские соревнования по гимнастике. Все мое тело напряглось и сжалось, готовясь к чему-то страшному, наверное к ответному удару. Но на самом деле страшно не было, темная соленая ярость удерживала меня на плаву.
Игорь дернулся в мою сторону, еще толком не поняв, кто я, просто идентифицировав меня как некую опасность, с которой надо разобраться. У меня мелькнула мысль, что я выбрала себе, мягко говоря, неравного противника.
На лице Игоря появилось узнавание. Я буквально видела, каких усилий ему стоит не врезать мне в ответ, его лицо ходило ходуном, каждая мышца как будто пыталась сказать мне что-то очень неприятное.
– Ты больная! – наконец сказал Игорь перекошенным ртом. – Я тебя пальцем не трону.
Друзья Игоря молчали и бессмысленно пялились друг на друга и на меня. Они выглядели как Труляля и Траляля, напялившие на себя спортивную одежду, и это меня насмешило. Я улыбнулась.
Увидев мою улыбку, Игорь покачал головой, подобрал пакет с кроссовками и пошел прочь. Труляля и Траляля посеменили за ним. Я пошла в противоположную сторону, стараясь не смотреть в глаза прохожим. Сквозь легкий стыд я ощущала неприятное, но все-таки удовольствие.
В этот первый раз мне удалось избежать чувства вины за свой поступок. Как только вина неуверенно поднимала голову, я тут же говорила себе, что вообще-то тот, кого я ударила, был гораздо сильнее меня, а значит, ничего страшного я не сделала. Просто постояла за себя, не захотела быть жертвой.
На следующий день мне написала Женя. Телефон вибрировал и вибрировал, потому что Женя не оформила все свои мысли в одно сообщение, а слала каждую по отдельности, обрамляя свободным пространством и множеством восклицательных знаков.
Спустя сообщений десять мне стало понятно, что Жене пришла в голову «просто гениальная идея» устроить на вечере памяти Маши распродажу некоторых Машиных картин. «Все деньги от продажи мы передадим ее маме и сынишке!!!» – писала Женя.
«Это будет даже не распродажа, а настоящий аукцион!!!» – продолжала рекламировать мероприятие она. «Ты же придешь?» – наконец спросила Женя, и мне сразу расхотелось отвечать. Спросить, нормально ли вообще приходить на вечер памяти человека, которого убил твой отец, мне было не у кого.
Пока я пила кофе и курила на балконе назло матери, старалась убедить себя в том, что если мне страшно идти на эту встречу, значит, я точно должна на нее идти. Маша была не только жертвой отца, но и талантливой художницей, а еще моей школьной подругой, и если я могу попрощаться с ней, то почему не сделать это хотя бы таким образом. Думая о Маше, я начинала понимать, что намеренно скольжу по поверхности, стараясь удержаться там, где более-менее безопасно, но вот если нырнуть поглубже, то останется только одна мысль: все, что я могу сделать для Маши, – это рассказать, кто ее убил и где ее тело.
Но чем дольше я думала о том, какие доказательства виновности отца у меня есть, тем более смехотворными они мне казались. Тетрадка с мерзкими стихами, чужие женские вещи и моя собственная история жизни с отцом, которая, если верить матери, мало чем отличается от историй других российских семей.
Если бы сестра поверила мне, пойти в полицию было бы легче. На сестру я надеялась больше, чем на мать: она видела все то же самое, что и я; наша разница в возрасте – всего пять лет; у нас с ней явно больше общего, чем с матерью; и отца себе она тоже не выбирала. Мне было важно, чтобы кто-то поверил мне, потому что сейчас, спустя какое-то время, к ужасу оттого, что я дочь маньяка, прибавился еще один – что мои слова не воспримут всерьез.
Сестра, конечно, все еще злилась на меня после последней ссоры, но я написала ей, надеясь на то, что мы сможем поговорить как можно скорее. Она ответила, что уехала к подруге в Красноярск и сегодня не получится.
Прочитав это, я поняла, что на вечер памяти Маши я теперь точно пойду.
