Я щурилась и снова фокусировалась на предметах, но никак не могла уловить, что именно кажется странным. Цветы, драпировки, стаканы, фрукты – все это обычные составляющие подобных картин. Значит, дело не в них. Я посмотрела на свет гирлянд, потом за окно, потом снова внутрь зала, и мне все стало понятно. Дело было в свете – на картине он был точно такой же, как сейчас в столовой. Как будто Маша написала ее прямо здесь, в школе, в этот же самый час, с этими же гирляндами, превращавшими свет в розовато-желтую дымку.
Жуткий эффект присутствия прервал голос Жени:
– Продано Наталье Петровне!
Натальей Петровной оказалась класснуха. Интересно, Маше она тоже гадала на картах и если да, то что нагадала? Класснуха заграбастала натюрморт со странным светом и уселась на свое место, на мольберте появилась новая картина. На этот раз пейзаж. Едва увидев картину, я поняла, что куплю ее, даже если мне придется продать почку.
Маша написала сцену на Набережной, на которой всегда проходили городские мероприятия, но на картине сцена была пустая, безо всяких афиш и украшений, залитая желто-красным светом фонарей. За ней вырастали темно-синие ночные горы, они нависали и давили, у их основания поблескивала полоска Енисея. Казалось, что сцена доживает последние часы и скоро исчезнет, растворившись в темноте. Еще были силуэты деревьев и одинокая брошенная машина, людей на картине не было. Не знаю, как у других, но у меня возникло ощущение, что люди давно покинули это место и оно само вот-вот перестанет существовать. Угроза надвигалась на город с левой стороны холста, оттуда, где за его пределами должна была быть ГЭС. Через какую-нибудь пару секунд ее прорвет, и Енисей хлынет на город и на эту несчастную маленькую сцену у гор.
Это был тот самый Дивногорск из моих мрачных детских фантазий, поднимающийся из воды всего на одну ночь раз в сто лет. И как только ночь закончится, Енисей снова укроет город на много десятилетий до следующего раза. Именно этот момент перед затоплением как будто и изобразила Маша. Как будто она и правда слушала и помнила все те дурацкие истории, которые я рассказывала ей в школе.
К моему неудовольствию, картиной заинтересовалась еще и директриса. Я прикинула, сколько у нее может быть денег, и поняла, что наверняка больше, чем у меня. Пока я соображала, сколько у меня на карте, когда придет гонорар за сценарий и сможет ли мама одолжить мне денег на обратный билет до Петербурга, я продолжала поднимать руку после каждой суммы, звучавшей со сцены. Видимо, догадавшись, что у меня с этой картиной что-то личное, директриса наконец заткнулась, и Женя объявила, что пейзаж «Под рекой» достается мне.
Я почувствовала радость оттого, что Машина картина как будто снова объединила меня с ней и мы вот-вот выбежим на эту опустевшую сцену с криками «жопа» и нарушим любой ход вещей.
Потом были еще пейзажи и натюрморты, но я могла думать только о том, что значило это Машино «Под рекой».
Аукцион закончился в тот момент, когда цветные гирлянды начали светить так, как им положено: разгонять темноту, а не создавать призрачный свет. Явно уставшая Женя поблагодарила всех собравшихся и пригласила «угоститься» на фуршете.
Мне захотелось сразу уйти, но, во-первых, это было невежливо, а во-вторых, я надеялась, что после того, как бывшие одноклассники «угостятся» на фуршете, они станут более разговорчивыми и я смогу еще что-нибудь узнать про Машу.
Я поискала глазами сестер Мальцевых, живших когда-то в одном доме с Машей, и, заметив их у одного из столов, пошла к ним.
Мальцевы перешли в наш класс после девятого, и в то время я была уверена, что если вдруг наша страна снова скатится в Средневековье, то сестер Мальцевых на костре сожгут первыми. Как минимум потому, что у одних и тех же родителей просто не могли родиться настолько разные дети. Машина мать уверяла, что отец одной из них – точно сам сатана. Мы с Машей прозвали девчонок Адскими сестричками, и я очень надеялась на то, что сестры Мальцевы успели забыть об этом своем прозвище.
Когда я подошла к ним поближе, улыбаясь как можно дружелюбнее, стало понятно, что ни о чем они не забыли. Единственное, на что мне оставалось рассчитывать, – это на бокалы игристого, которые сестры держали в руках.
Пока непохожие друг на друга погодки Лена и Света расспрашивали меня о работе сценаристом, я безуспешно пыталась перевести разговор на Машу. Не на ее смерть, про смерть мне все было более-менее понятно, а на ее недолгую жизнь.
Я нарочно рассказывала максимально скучно, чтобы они наконец потеряли интерес и заговорили о себе, о Дивногорске и о той, из-за кого мы здесь собрались. Но сестры оказались настырными.
Высокая темноволосая Лена все пытала меня именами российских актеров, после каждого произнесенного имени она спрашивала: «Ну а его-то ты знаешь лично?»
Я не знала никого.
Маленькую по сравнению с сестрой рыжую Свету интересовало другое – откуда я беру идеи для своих сценариев.
– Из жизни, – ужасаясь собственному ответу, сказала я.
