– К тому времени она уже овдовела. Прежний муж ее умер.
– Умер, но все еще пребывает в этом мире, хотя и под другим именем, – возразил судья и велел принести табличку с посмертным именем штукатура[176]. – Эта табличка вряд ли способна представить нам письменное согласие на развод. А раз такового нет, брак ваш не может быть признан законным. Ответчица покинула дом своего мужа при его жизни, следовательно, вы считаетесь ее любовником.
Поскольку женщина не смогла предъявить свидетельства о разводе, ее признали виновной в прелюбодействе.
Мужчина попытался вывернуться:
– Я знать ничего не знал, ее родители утаили от меня правду, – заявил он.
– В таком случае, – сказал судья, – назовите мне имя свата.
Как выяснилось, они вступили в брак по взаимному согласию, не прибегая к помощи свата.
– Ну что ж, – молвил судья. – Вы оба повинны в тяжком преступлении, поскольку союз свой заключили без свата. Лишь в память об умершем я не стану приговаривать вас к смертной казни. Кару же вы понесете такую: ответчице надлежит остричь волосы и уйти в монастырь. Ответчик приговаривается к ссылке на поселение в отдаленную местность. Родителям ответчицы также отныне запрещается проживать в пределах здешней провинции.
Такое решение вынес судья, и было оно поистине милосердным.
Случилось это во времена лихолетья, когда в стране нашей ремесла пришли в упадок, крестьяне вконец обнищали, а людские сердца утратили целомудрие и свернули со стези добродетели. Даже в столице процвело сутяжничество, богатые жили в свое удовольствие, бедняки же не могли расплатиться с долгами и умирали с голоду. Оттого повсеместно развелось воровство, и грабители бесчинствовали средь бела дня.
Не в силах покончить с беспорядками, столичный градоначальник доложил о них государю, и тот, следуя примеру властителей древних времен, повелел объявить по всей стране эру благодатного правления, освобождающего людей от всяческих повинностей и долговых обязательств. В тот же день из восьми врат дворца на восток, запад, север и юг поскакали гонцы, дабы оповестить об этом народ.
Хотя высочайший указ последовал в конце восьмой луны, всем казалось, будто наступил канун Нового года.[177] Одни, потирая руки, подсчитывали барыши, другие же, горестно вздохнув, сжигали счетные книги. Поскольку долговые расписки утратили всякий смысл, в одних домах по этому поводу лили слезы, в других – благословляли судьбу и на радостях пили сакэ.
В мире наступил совершенно иной порядок: богатые терпели убытки и делились с бедными, бедные же безнаказанно присваивали себе чужое богатство, а поскольку денег хватило на всех, раздоры между людьми прекратились.
И все же даже в этот век всеобщего умиротворения иной раз происходили вещи, столь же неблаговидные, сколь и нелепые. Например, один горожанин, дав жене развод, не позволил ей забрать свое приданое. Мало того, он присвоил себе взятый на сохранение сундучок с деньгами, собранными им и его товарищами на паломничество в святилища Исэ.
Во времена, о которых ведется рассказ, на Третьем проспекте в Киото проживал некий ремесленник, мастер росписи по лаку. Жизнь его с женой не заладилась, и он, намарав разводную бумагу, отправил ее назад к родителям. Между тем женщина была в тягости и в положенный срок произвела на свет мальчика. И вот, не успев приложить младенца к груди, она побежала к свату и сказала ему так:
– Поскольку я лишь на время одолжила свое чрево, дабы этот младенец появился на свет, теперь, так уж и быть, я готова простить долг его отцу и отдаю ему чадо.
Сват передал ее слова отцу ребенка, но тот возразил:
– Нет, это я одолжил ей свое семя. Ныне было бы несправедливо взыскивать с нее долг, так что младенца я оставляю ей.
Как ни пытался сват вразумить бывших супругов, оба стояли на своем и не желали уступать. Свату ничего не оставалось, как обратиться к самому столичному градоначальнику. Тот призвал к себе родителей младенца, а также всю их родню и сказал:
– В нынешний век справедливого правления многие горюют, лишившись возможности вернуть себе долги. Вы же, напротив, поступаете благородно и, не считаясь с собственными убытками, стремитесь отдать друг другу то, что по праву принадлежит каждому из вас. При этом в рассуждениях обоих есть своя доля истины. Посему постановляю: младенец, покуда ему не исполнится пятнадцати лет, должен быть передан на попечение свата. Когда же он войдет в разум, то сам определит, мать ли одолжила отцу свое чрево или отец ей – свое семя. На основе его слова и будет принято окончательное решение. Итак, до пятнадцати лет мальчик будет жить в доме свата, ухаживать же за ним должны родители. И отцу, и матери надлежит неотлучно находиться при своем чаде и пестовать его. В случае смерти ребенка будут опрошены соседи, и если выяснится, что он умер по естественным причинам, никто не будет привлечен к ответственности. Если же, паче чаяния, родители будут уличены в недосмотре или рукоприкладстве, их ждет суровое наказание.
