Однажды вечером брели они по тропинке среди заболоченного луга и вдруг увидели оставленный кем-то сверток шелка дивной красоты. Было в нем никак не меньше десяти хики[186].
«Вот уж поистине небесный дар!» – обрадовались девицы и, хоть были они сестрами, сразу заспорили, кому достанется находка. В конце концов решили разделить шелк поровну и так поладили между собой.
– Скоро весна, все пойдут любоваться цветущими вишнями, – размечталась одна из сестер. – Хорошо бы выкрасить этот шелк в цвет алой сливы или глицинии.
– А я бы сшила из него летнее кимоно – сверху белое, а с изнанки зеленое, как цветок уцуги, – проговорила другая. – Славный получился бы наряд!
И тут же обеих сестер обуяла жадность.
«Если бы сегодня сестрица не пошла со мной, – подумала про себя младшая, – вся добыча досталась бы мне. Ну ничего, когда мы выйдем в открытое поле, я прирежу ее и заберу себе ее долю».
Старшая тоже пожалела, что согласилась разделить шелк пополам, и у нее возникла точно такая же мысль, но она не подала вида и продолжила путь как ни в чем не бывало.
Вскоре вышли они к полю и увидели дым от погребального костра. Старшая сестра невольно задумалась о быстротечности человеческой жизни и устыдилась: «Какую страшную жестокость хотела я совершить! Мыслимое ли дело из-за куска шелка убивать родную сестру!» И она бросила свой кусок шелка в костер. Ее примеру последовала младшая сестра.
Старшая удивилась:
– Отчего ты бросила шелк в костер?
В ответ младшая залилась слезами и молвила:
– Стыдно признаться, но из-за ничтожного куска шелка во мне вспыхнула алчность, и я задумала лишить тебя жизни, а матушке сказать, что это сделал повстречавшийся нам путник. Я даже не подумала, какое горе причинила бы ей!
Тронутая этим признанием, старшая сестра сказала:
– То же самое было и у меня на уме. Но век наш на земле недолог, и если мы, женщины, будем и впредь творить злодеяния, в грядущей жизни нас ждет страшная расплата!
Вернувшись домой, сестры сожгли свои копья и ступили на праведный путь, увлекши за собою и мать. Так три разбойницы стали благочестивыми монахинями.
Недаром один святой мудрец сказал: «Свет вечной истины просияет надо всеми пребывающими во мраке неведения».
Вот один из примеров того, как растаявший лед превратился в чистую влагу.
В рассказе этом повествуется об удаче, какая может привидеться разве только во сне. Говорят, если тебе приснился сокол или баклажан, то это к добру, но самыми счастливыми считаются сны, в которых видишь гору Фудзи. Впрочем, гора Хиэйдзан ничем не хуже – недаром ее называют «Фудзи столицы». Как дивно сияет ее заснеженная вершина в рассветных лучах!
Однажды в предрассветный час погонщик Рокудзо из Оцу, расставшись со своими собратьями, державшими путь в Фусими, поспешал по дороге, ведущей в столицу. Вез он в рыбную лавку на улице Нисики-кодзи вяленую кету и размышлял, как это ни странно, о непрочности всего мирского: «Вот ведь и эта рыба когда-то плавала в воде…»
За этими мыслями Рокудзо не заметил, как добрался до Аватагути, откуда до столицы уже рукой подать. Время было раннее: колокол еще не пробил и шести часов, едва начинало светать. Вдруг погонщика окликнул какой-то человек, судя по выговору – столичный житель, но в потемках его было не разглядеть.
– Будь другом, довези меня до улицы Хаттё в Оцу, – жалобно попросил незнакомец. – Сам я не в силах больше пройти ни шагу.
– Вот бедолага! – воскликнул погонщик. – Ну что ж, садитесь на лошадь. – С этими словами он свалил груз на обочине дороги. Оставить поклажу вот так, без присмотра, можно лишь в век праведного правления!
Внезапно разыгралась непогода, ветер так и норовил сорвать с лошади набрюшник, полил холодный дождь, и всадник до того продрог, что не мог пошевелиться.
– Подойди ко мне, я должен тебе кое-что сказать, – слабым голосом позвал он Рокудзо.
«Ну вот, посочувствовал человеку, а теперь хлопот не оберешься», – с досадой подумал погонщик, но отступать было поздно.
– Я смотрю, вы совсем приуныли, – сказал он незнакомцу. – Потерпите самую малость. Там у развилки будет чайная, вы сможете подкрепиться, и вам полегчает. Ну-ка, откройте рот. – Рокудзо набрал в пригоршню воды из потока, стекающего со скалы, и дал незнакомцу напиться. Тот перевел дух и снова заговорил:
– Отец выгнал меня из дома, и я подался в Эдо, но теперь уж мне туда не добраться. Как это ни грустно, приходится умирать здесь. В Киото у меня остались родители, но они и слышать обо мне не пожелают. Сделай милость, похорони меня, как положено, чтобы душа моя обрела покой. В исподнем у меня зашита тысяча золотых. Дарю эти деньги тебе, но при одном условии: тратить их ты должен только на дзёро[187] в квартале Сибая-мати[188]. Это будут лучшие поминки по мне. – Вымолвив эти слова, незнакомец испустил дух.
