Что ни говорите, смешон тот, кто изображает, будто его с души воротит от дел любовных. С самой эры богов любовь есть высочайшее из доступных человеку наслаждений. Каким образом, вы думаете, появился на свет Конфуций или, скажем, Ванкю? [194]Говорят, что Будда Шакьямуни изволил родиться из подмышки, только люди сейчас не особенно в это верят. Впрочем, в духовных наставниках по-прежнему нет недостатка, но они зачастую совершают службы кое-как, спустя рукава, а от иных и вовсе за версту разит скоромным!
Жил в Столице сливовых цветов[195] купец, сколотивший большое состояние на торговле с Эдо. Всю жизнь он только и знал, что следить за делениями на шкале весов и никаких радостей не изведал. Так дожил он до восьмидесяти шести лет. Своих детей у него не было, поэтому на склоне дней он взял в дом приемного сына, и с тех пор ему не давала покоя мысль, что все его деньги, из которых он и малой толики не потратил на развлечения, перейдут в чужие руки.
И вот купец этот захворал, да так сильно, что казалось, вот-вот помрет. Чем его только ни пользовали, ничто не помогало, – стар уж был чересчур, и в конце концов вместо лекарств стали просто давать ему понемногу рисового отвара в раковине моллюска.
Однажды, когда у постели больного собрались все домочадцы, готовые выполнить любое его приказание, старик приоткрыл глаза и, точно в полусне, произнес:
– Огонь… Хочу видеть огонь…
«Не иначе отходит», – решили домочадцы и, отворив дверцу домашней божницы, зажгли светильник.
– Вот он, свет рая, – сказали они старику. – Скоро ваша душа попадет в этот благословенный край.
– Да нет, – простонал старик, – не о святом огне я толкую. Об огнях, которые зажигают ночью. На них хочу напоследок взглянуть…
Все недоуменно переглянулись. Кто-то спросил:
– Должно быть, вы имеете в виду огни, что зажигают над уличными ларьками во время десятинощных служб?[196]
– Нет. Огни в квартале Симмати[197], – ответил умирающий и, подозвав к себе приемного сына, прошептал: – Горько сознавать, что я ни разу в жизни не видел дзёро. Посмотреть бы хоть под конец, как они выглядят. Тогда можно будет и умереть спокойно.
Сын отправился в дом свиданий и тихонько рассказал о желании старика.
– Ну что же, – ответили ему, – любой человек может купить дзёро за деньги, так что не стесняйтесь, привозите своего батюшку.
Сын усадил старика в паланкин и бережно доставил в Симмати. В доме свиданий к старику тотчас вызвали самых лучших гетер – таю. Когда принесли сакэ и закуски, он оживился и сказал:
– Услуги этих красавиц я оплачиваю на месяц вперед. Буду выздоравливать здесь. – С этими словами – и кто только его научил? – старик вынул из-за пазухи то, чего люди жаждут больше всего на свете, и дал каждой женщине по пять или шесть золотых.
При виде такой щедрости все в доме свиданий радостно потирали руки: «Пожилой господин решил оставить по себе добрую память!» С тех пор его называли не иначе как «неслыханным богачом» и «благодетелем».
Спустя четыре-пять дней старик настолько разошелся, что пожелал возлечь на ложе с одной из таю. Нельзя сказать, что женщина очень этому обрадовалась, но ничего не поделаешь, пришлось, зажмурив глаза, подчиниться. Увы! – как ни старался старик, достичь цели не смог. Заплакав от досады, он с горечью произнес:
– Будь я лет на тридцать моложе, не отступил бы с позором. Может, есть где-то в лавке поблизости лекарство от старости? За одну пилюлю я готов заплатить тысячу каммэ!
Жаль старика, но всему на свете есть свой срок. Развлекаться в веселых кварталах следует до сорока лет, заводить тяжбы – до пятидесяти. А потом остается лишь ходить по храмам и думать о спасении души.
– Эх, прожить бы мне еще два-три года, – сказал как-то старик, – встретить здесь Новый год и праздник Бон[198], полюбоваться на ваши знаменитые пляски!
– Правильно! – рассмеялись таю. – Заберете их с собой на память, когда надумаете отойти в мир иной!
– А что, – согласился старик, – пожалуй, я останусь здесь до последнего часа. А когда умру, вы и отслужите по мне панихиду. То-то будет о чем вспоминать на том свете! – С этими словами он попросил одну из гетер приготовить лекарственный отвар, и хотя чашечка этого отвара обошлась ему не меньше чем в шестнадцать моммэ[199] серебром, старик и глазом не моргнул: даже болеть в веселом квартале было для него ни с чем не сравнимым удовольствием. Все о нем заботились, исполняли любую его прихоть – ведь за каждый день, проведенный здесь, он щедро платил.
Однако всякий человек смертен, и спустя какое-то время старик скончался. Хотя все к этому шло, куртизанки сильно горевали и искренне его оплакивали. В ту же ночь тело покойного предали огню в Дотомбори, а наутро даже пыли и пепла от него не осталось, к вечеру же и говорить о нем перестали.
