В одной из глухих деревушек Ямато скрывалось четверо нищих ронинов. Отчаявшись раздобыть хоть немного денег для встречи Нового года, они решили напасть на купцов, когда те будут возвращаться в Нару. Но, как оказалось, в сундуках у этих толстосумов лежали огромные деньжищи – у кого тридцать, у кого пятьдесят каммэ, – а вовсе не та мелочь, которая требовалась им на выпивку. Поразмыслив, грабители не стали с ними связываться и отправились к Темному перевалу, чтобы там подкараулить какого-нибудь купчишку, возвращающегося из Осаки. Вскоре они увидели небольшого роста мужичонку с перекинутым через плечо свертком из рогожи.
– Глядите-ка, какой хитрец, – заметил один из грабителей. – Поклажа у него наверняка тяжелая, а он несет ее так, будто она ничего не весит. Не иначе у него там спрятаны деньги!
Выскочив из засады, они отняли у путника сверток и поспешили скрыться. А тот закричал им вдогонку:
– К завтрашнему дню вам это не пригодится, ей-ей, не пригодится!
И верно, раскрыв сверток, четверо разбойников нашли в нем сушеную икру сельди. Вот те раз!
В последний месяц года даже морские волны накатывают на берег Фусими с особой поспешностью. Двадцать девятого числа от тамошней пристани отплывала лодка, совершавшая свой обычный вечерний рейс в Осаку. Пассажиры давно уже сидели на местах и то и дело поторапливали перевозчика: «Отчаливай поскорее! Сколько можно ждать?» Перевозчик понимал, что перед праздником все спешат, и отвечал: «Я и сам знаю, что до Нового года осталось два дня. Сейчас поедем». Наконец он отвязал лодку от причала у моста Кёбаси и сел на весла.
В обычные дни пассажиры без умолку трещат: делятся сплетнями о куртизанках и их обожателях, распевают коута[276] и дзёрури[277], пересказывают потешные истории и прибаутки уличных лицедеев, декламируют отрывки из пьес. Нынче же стоит тишина. Лишь изредка кто-то, словно очнувшись от сна, произнесет слова молитвы или со скорбным видом заметит: «Жизнь и без того коротка, а все ждут не дождутся Нового года – ах, скорее бы! Но ведь это все равно, что торопить собственную смерть…» Остальные сидят мрачные, озабоченные, и хотя никто в лодке не спит, разговор не клеится. Вдруг один из них, по виду приказчик из какой-то лавки, во весь голос затягивает песню нагэбуси[278], выученную в доме свиданий, а в промежутках между куплетами гнусаво мурлычет себе под нос, подражая звукам сямисэна, и самодовольно покачивая в такт головой. До чего же неприятное зрелище!
Между тем лодка приблизилась к Малому мосту Ёдо и стала разворачиваться кормой, чтобы пройти под ним посередке, в том месте, где установлен сигнальный фонарь. Увидев на берегу водяное колесо, кто-то из пассажиров, человек, сразу видно, неглупый, воскликнул:
– Посмотрите на это водяное колесо! Если бы люди точно так же без устали трудились с утра до вечера, в конце года им не пришлось бы подсчитывать свои убытки. А то сидят весь год сложа руки и только перед праздником вскакивают, как ошпаренные, и хватаются за работу. Какой же от этого толк?
Все это он произнес с таким выражением, словно сделал важное открытие. Остальные с готовностью закивали.
– Вы совершенно правы, – поддержал его пассажир, живший в городке Хёго на Гостиничной улице. – Взять, к примеру, меня. Живя возле моря, я мог бы свободно промышлять рыбной ловлей и не знать нужды. Но дело у меня не заладилось, и за последние пятнадцать лет я ни разу не смог из собственных денег заплатить по счетам. В Оцу у меня есть тетка с материнской стороны. Каждый год я выпрашивал у нее семьдесят-восемьдесят моммэ и кое-как выкручивался. Сотни никогда не просил. Но на этот раз, как видно, терпение у нее лопнуло, и она заявила: «Больше не получишь от меня ни гроша». А я привык рассчитывать на теткины деньги, как на свои собственные, и теперь мне не на что встретить праздник.
– А я возил своего младшего брата в Киото, – вступил в разговор его сосед. – Там на Четвертом проспекте живет мой знакомый. Думал, он мне поможет пристроить юнца к труппе. Тогда, получив задаток, я смог бы расплатиться с заимодавцами. Я был уверен, что у братишки незаурядная внешность и со временем из него выйдет знаменитый актер. Каково же было мое разочарование, когда мне объявили, что уши у него маловаты и принять его в ученики нельзя. Оказывается, смазливых мальчуганов повсюду хоть пруд пруди. Каждый день в Киото привозят по двадцать, а то и по тридцать таких мальчиков в возрасте от одиннадцати до тринадцати лет. Посредник шепнул мне по секрету, что среди них даже есть отпрыски благородных семейств – сыновья врачей и ронинов. Видно, туго пришлось в этом году их отцам, раз они чадо свое готовы отдать в лицедеи. С теми, кто прошел отбор, заключают договор сроком на десять лет и назначают им жалованье от одного каммэ медяками до тридцати моммэ серебром. По красоте лица и изысканности манер никто не может сравниться с мальчиками из Камигаты. Вот и приходится нам с братом возвращаться домой несолоно хлебавши. Только на дорогу издержались.
