И вот стал он присматриваться к тому, как живут люди вокруг, и однажды сказал себе: «С моей убогой торговлишкой особых убытков не понесешь, но и завидных барышей не получишь. Надо бы в нынешнем году взяться за какое-нибудь новое дело, изловчиться и набить деньгу».
С этим намерением он отправился в Нагасаки. Попробовал одно, другое, но ничего путного не добился. Как известно, деньги идут к деньгам, просто так они в руки не даются. И тут его осенило: «А что, если открыть балаган и показывать народу всякие диковины? Фокусы, которыми развлекают столичных жителей осакские и киотоские умельцы, теперь уже порядком приелись. Может, среди заморских новинок что-нибудь сыщется?» После долгих поисков и расспросов он понял, что людей сейчас ничем не удивишь, разве только ящерицей «амарю»[285] и птицей казуар[286], но они и в Нагасаки большая редкость и достать их весьма затруднительно. Тогда он попытался выведать у одного китайца, нет ли у того на родине какой-либо диковины.
– Мне приходилось слышать о птице феникс и о громовиках, – ответил китаец, – но сам я никогда их не видел. Все, что в диковинку японцам, для китайца тоже редкость, взять хотя бы алоэ или женьшеневый корень. Но самая большая редкость в мире – это деньги. За ними я и отправился в такую даль, преодолевая морские бури и подвергая опасности свою жизнь. Запомните, нет на свете ничего желанней денег.
«Что верно, то верно», – подумал купец и с еще большим рвением принялся искать пути к богатству. Кончилось тем, что он купил у заморских торговцев в Нагасаки несколько редкостных птиц, чтобы по возвращении в Киото их показывать. Увы, он не был первым, кому пришла в голову подобная мысль, и затея его не увенчалась успехом. Из всех привезенных им птиц некоторое любопытство вызвал только павлин, и в итоге купцу с большим трудом удалось вернуть потраченные на него деньги.
Нет, уж лучше заниматься делом, в котором ты хоть сколько-нибудь смыслишь!
Из года в год люди ропщут – мол, торговля идет вяло и жить на свете становится все труднее. Между тем случись какому-нибудь торговцу снизить цену товара с десяти моммэ до девяти моммэ и восьми бу, как в мгновение ока набежит толпа покупателей и в итоге товара разойдется на тысячу каммэ. Или же, скажем, приди кому-нибудь в голову выложить за какую-то вещь вместо девяти моммэ и восьми бу целых десять моммэ, как тотчас на прилавках появится на две тысячи каммэ такого товара. У торговцев в больших городах дело поставлено на широкую ногу. Во всем видна смекалка, ведь без нее с пользой не купишь, с выгодой не продашь.
Кто говорит, что деньги на свете перевелись, не видал, как живут богачи. Если и есть в этом мире что-либо в избытке, так это деньги. Поглядите, как разбогатели люди у нас в стране за последние тридцать лет. Дома, в старину крытые соломой, теперь имеют тесовую кровлю. Некогда поэты воспевали лунное сияние, струящееся сквозь обветшалую стреху у заставы Фува, ныне же там стоит особняк с черепичной крышей и белеными стенами. Внутри устроена кладовая, а в саду красуется амбар. Фусума[287] в гостиной покрыты не золотым или серебряным порошком, как прежде, ибо такой блеск не во вкусе нашего века, а тонким слоем золотой и серебряной краски, по которому нанесен рисунок тушью, – точь-в-точь как принято в столице.
В одной старинной книге говорится, будто женщины, добывающие соль на побережье Асиноя, не украшали себя даже гребнем.[288] Нынче же тамошние жительницы весьма пекутся о своей наружности. Они знают, что узор в виде сосновых веток по подолу уже устарел и новинкой считается рисунок из разбросанных по фону бамбуковых листьев, а у плеча непременно должны красоваться иероглифы «солнце на закате». Пока обитательницы столичных и осакских предместий донашивают кимоно с мелким узором из листьев папоротника и павлонии, в захолустных городках женщины щеголяют в нарядах, раскрашенных по последней столичной моде. Теперь уже кимоно с написанным на плече словом «кукушка» или с рисунком в виде багряных листьев и вьющихся лоз по клетчатому фону кажутся старомодными и нелепыми, а как они пленяли взор попервоначалу!
